Чтение онлайн

В наше время религия возродилась в форме еще более утонченной. И в целом ряде вещей не похожей на прежнюю.

Религия как вид мировоззрения людей, господствующий в древнее время, не мог пройти мимо меня при занятиях историей. Я узнал немало по этому вопросу и, беседуя однажды с человеком, оказавшимся мистиком, услышал, что при моих знаниях любой из храмов счел бы за честь иметь меня в составе своих жрецов.

Тогда-то я и отправился в один из нерабочих дней в ближайший из них. Вход в него находился за городом. Спустившись на лифте, я очутился под землей: на площадке, от которой шла длинная цепь многочисленных высоких залов. Я двинулся по ней.

Каждый из залов был выдержан в архитектурном стиле культового здания одной из существовавших когда-то религий и оборудован соответствующими ей атрибутами. Друг за другом шли древнеегипетский храм, вавилонский, древнеиудейский, греческий, буддистский, индуистский, даосский, конфуцианский, зороастрийский, манихейский; западнохристианский костел и восточнохристианская церковь, мусульманская мечеть, храмы майя, ацтеков и инков. Статуи и барельефы, фрески и иконы, яркие витражи, священные одеяния и принадлежности культа заполняли их.

Анфилада залов сменилась еще более длинным коридором с нескончаемым числом арок, украшенных изречениями. Одно из них особенно врезалось в мою память: «Во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь».

Я медленно шел, читая изречения, вызывавшие раздумье, нагнетавшие чувство отрешенности от реального, земного. Благоухали цветы, установленные в нишах пришедшими в храм. Стены от арки до арки были завешаны произведениями мистического и религиозного содержания таких мастеров, как Джотто, Эль Греко, Сурбаран, Милле, Рублев, Ге, Суриков, Нестеров, Рерих, Чюрленис, Беклин, Дали.

Стояла мертвая тишина. Изредка кто-то обгонял меня, или я проходил мимо застывшего у изречения или картины человека. Никто ни с кем не разговаривал. Я шел долго и даже устал, пока дошел до конца коридора.

Там висела занавесь: откинув её, я очутился в большом зале, наполненном людьми. Разглядеть его не было возможности, так как всё тонуло в полумраке. Люди сидели на ковре, покрывавшим пол; кто-то вел негромкие беседы.

И вдруг раздался нежный звон серебряного колокольчика. Всё стихло. Заиграла музыка — тихая, торжественная, и стало еще темней. В музыку вплелся человеческий голос, засветились словами экраны — зазвучал хор присутствовавших, ведомые голосами сменявших друг друга солистов.

Песнопения следовали одно за одним. А затем наступила минута молчания, чтобы каждый мог обратиться со своими мыслями к разлитому повсюду Таинственному.

И снова зазвучала музыка: весь оркестрион сменял орган, орган — вина [11] . Цветовые волны, сменяясь непрерывно, сопровождали музыку, звучание которой становилось всё напряженней. При вспышках можно было разглядеть, что многие уже находятся в состоянии экстаза. А музыка всё усиливалась, звуча сверху — с недосягаемой высоты невидимого купола.

Потом в темноте зазвучал голос пожелавшего обратиться к остальным со своей проповедью. Мир погряз в заблуждениях: люди, поверившие, что с помощью разума можно совершить всё, убедились в своем бессилии — мир катится в бездну. Близок конец рода человеческого, пророчествовал он: неминуемая космическая катастрофа прекратит его существование.

Нет, — возразил ему следующий, — ибо появится тот, кто безраздельно слившись с Таинственным, силой наделенного Им откровения раскроет людям новые истины, сокрытые в глубинах подсознания, недоступных разуму.

Ораторы сменяли друг друга, и всё возраставшее возбуждение охватило уже большинство участников мистерии. Тогда высокий жрец в белом плаще и светящейся короне призвал к прекращению диспута. Он начал произносить молитву, которую все хором повторяли за ним.

Потом он встал в самой середине, остальные выстроились за ним, и длинная лента, извиваясь, медленно двинулась, кружась по залу. Вслед за ведущим жрецом люди нараспев повторяли одни и те же слова, хлопая ладошами в такт. Движение перешло в танец — всё ускорявшийся, бешенный, как вихрь.

Теперь уже все находились в состоянии наивысшего напряжения, изнемогая от него — и вдруг раздались протяжные звуки трубы, и затем серебряный звон колокольчика. Танец оборвался, сразу, и люди с негромким пением стали расходиться по своим местам.

Опять пели хором, но теперь уже в музыке не было ничего мрачного: она звучала спокойно, умиротворенно, и постепенно в зале становилось всё светлей. Наконец, продолжая петь, люди встали и двинулись к выходу.

Я тоже хотел уйти с ними, но высокий жрец остановил меня и предложил задержаться. Пение звучало всё тише, замирая вдали.

За длинным столом я ужинал с жрецами — теми, кто обладал мистическими знаниями. Они были избраны в коллегию храма с возложением на них заботы о нем и организации мистерий. Были довольно высокого мнения о моих знаниях: повторили предложение стать мне жрецом. Голосование можно было бы провести уже во время следующей мистерии. Но, несмотря на любопытство, отказался: чувствовал тогда, что мистика чужда мне.

Позже, уже будучи журналистом, снова побывал в храмах. Я сразу же заметил, что мистерии стали спокойней и малочисленней.

Мне снова предложили стать жрецом во время кампании против употребления в пищу мяса неполноценных, обещая взамен поддержку всех мистиков. Они рассчитывали этим повысить свой моральный авторитет, чтобы привлечь в храмы новых приверженцев — взамен тех, кто в большом количестве покидал их. Но я и тогда считал, что мне с ними не по пути: союз с ними поэтому не был для меня приемлем.

Храмы просуществовали после этого всего лет десять. Мистики ждали прихода того, кто перевернет или уничтожит мир, но прекратит состояние безнадежности. Но ничего не происходило: их надежды не оправдались. И вера людей, не обладавших беспредельным терпением предков, угасала. Храмы пустели, и — наконец — мистерии прекратились.

Один из храмов потом сохранили как музей, остальные переоборудовали. Исчезли и жрецы: вернее, прекратили деятельность — жречество ведь не было их профессией. Среди них было немало высоко талантливых людей: философов, психологов, художников, поэтов, артистов, режиссеров. Это способствовало успеху мистицизма на первых порах.

Но мистики были, всё же, сугубо дети своей эпохи. В том, что в религии, воссозданной ими, не было места культу матери. И среди скульптур и икон в их храмах отсутствовали изображения матерей с младенцами на руках: Исиды с сыном Гором и Марии с Иисусом. Среди картин не было ни «Мадонны Лита» или «Мадонны Бенуа» Леонардо да Винчи, ни «Сикстинской Мадонны» Рафаэля, ни «Мадонн с младенцем» Перуджино или Кранаха Старшего. Не звучали никогда «Ave Maria» и «Stabat mater». Матери были не нужны никому из современных людей».