Планировщики
Шрифт:
– Да, такое невозможно понять. Было бы нормально, если бы он, наоборот, разодрал его в клочья, – сказал Рэсэн, глотнув из стакана.
– Придя в сознание, дед несколько часов лежал на голове кашалота. Было не очень-то удобно, но что ему оставалось? Круглая луна обливала нежным светом волны ночного моря, качавшие раненого кашалота, из которого вытекло никак не меньше десятка ведер крови, а на кашалоте лежал человек, угодивший в совершенно безвыходную ситуацию. Дед мне говорил, что, глядя на красную воду, освещенную луной, он чувствовал себя виноватым перед кашалотом. Впрочем, наверное, “виноватый” – совсем не то слово. Он хотел вытащить гарпун из спины кашалота, но не смог. Гарпун-то в тело входит легко, а вот назад его вытащить совсем нелегко. Это как неправильно прожитая жизнь: что прожито, то не воротишь. Дед смог лишь достать нож, который всегда носил на поясе, и перерезать трос от гарпуна. Освободившись от троса, кашалот ушел под воду, но тут же вынырнул и большим черным глазом уставился на жалкого человечишку, который умудрился запутаться в тросе от собственного гарпуна и барахтался в воде, уцепившись за буй, суетливо мельтешил руками и ногами. Как рассказывал дед, кашалот подплыл почти вплотную и спокойно смотрел на него. Наивный и любопытный взгляд кита словно говорил: “Надо же! Как такой маленький и неумелый червячок посмел воткнуть в меня гарпун? Он заслуживает похвалы”. И кит игриво ткнул носом деда, точно предупреждая: “Послушай, малыш. Не слишком ли серьезную игру ты затеял? Нельзя малышам играть в такие опасные игры”. И хотя крови из кита вытекло немало, он словно не держал зла на деда, словно простил ему воткнутый гарпун. Прошли годы, но каждый раз, рассказывая о встрече с китом, дед в этом месте непременно хлопал себя по колену и громко восклицал: “Не зря же он такой большой! У него и душа большая оказалась! Не то что у нас, мелких тварей!” В общем, всю ночь дед и кит качались на воде. Кит не покидал его, пока на горизонте не появились смутные очертания китобойного судна, проверявшего буи в поисках деда. И только когда судно приблизилось, кашалот, словно прощаясь с человеком, описал дугу вокруг буя и медленно ушел в пучину, в самую глубину моря. В спине у него так и остался торчать гарпун, на котором было вырезано имя моего деда. Невероятная история, правда?
– Невероятная, – согласился Рэсэн.
– Пережив смертельный страх в море, дед вернулся домой и, должно быть, засомневался в том, что ему надо продолжать гарпунить китов. И сказал он моей бабушке: “Я вот что думаю. Не оставить ли мне эту работу?” Моя бабушка, нежная и терпеливая, обняла мужа и сказала, что если он не хочет ловить китов, то может не ловить их. Дед обнял бабушку и зарыдал, как ребенок: “Я испугался. Я так испугался”. После этого он действительно какое-то время не выходил в море, но его почти детская боязнь китобойного промысла продлилась недолго. Может, он просто заставил себя не бояться, ведь жизнь была тяжелой, на его шее сидела голодная орава, а он с детства знал только одно дело – китобоить, потому как ничему другому не учился. Чем, если не гарпуном, он мог прокормить детишек, сидящих с разинутыми ртами, как воробышки, просящие червяка? Дед вернулся на китобойное судно и до самой пенсии, пока ему не исполнилось семьдесят лет, бросал гарпун во всех китов, которых встречал в Японском море. И вот что интересно, в 1959 году во время охоты дед снова встретился со своим давним знакомым, кашалотом. Это случилось ровно через тридцать лет после того чудесного спасения. Из спины кашалота по-прежнему торчал гарпун, изъеденный ржавчиной, однако кит плавал свободно и величественно, словно гарпун всегда был частью его тела. Кстати, говорят, что киты могут долго жить с таким гарпуном. Во все времена, с тех пор как люди стали охотиться на китов, такое иногда происходило. В девятнадцатом веке вроде бы поймали кита с гарпуном восемнадцатого века. Но вернемся к нашему кашалоту. Так вот, увидев китобоев, этот кит с гарпуном, напоминающим перископ, не уплыл, а, наоборот, неторопливо приблизился к судну, на котором находился дед. Он медленно описал круг вокруг судна. Казалось, кит говорит: “Привет, дружище! Сколько лет, сколько зим! Ужасно рад снова увидеть тебя! Но что это? Ты до сих пор убиваешь китов? И не стыдно тебе?”
Старик захохотал.
– Ваш дед, наверное, почувствовал себя неловко, – сказал Рэсэн.
– Если бы только неловко! Моряки были свидетелями, как дед, увидев кашалота, вдруг упал на колени и громко зарыдал. Рыдал он долго. А затем закричал: “Кит, прости меня! Я виноват перед тобой. Тебе, должно быть, очень тяжело таскать в спине гарпун. Попрощавшись с тобой, я хотел бросить эту проклятую работу. Но ведь ты живешь в море и знать не знаешь, как в наши дни нелегко жить на земле. У меня до сих пор нет своего дома, скитаемся мы по чужим углам. А ты знаешь, сколько жрут мои дети? Ты знаешь, сколько денег уходит на то, чтобы прокормить всю эту ораву? Тяжкая жизнь заставила меня снова взяться за гарпун. Прости меня. Когда мы с тобой встретимся еще раз, давай выпьем вместе. Выпивку принесу я, а ты раздобудь гигантского кальмара. Одного хватит, ведь он гигантский. Поджарим его, и хватит на десять ящиков водки. Кит, прости меня за гарпун, что я воткнул в тебя. Я плохой человек. Пожалуйста, прости меня”. И дед снова зарыдал.
– Он что, и правда такое кричал киту? – спросил Рэсэн.
– Говорят, такое и кричал.
– Каким интересным человеком был ваш дед.
– Да, интересным. А главное, с того дня он бросил охотиться на китов и уехал из приморского городка Чансэнпхо. Отправился в Сеул и каждый день пил горькую. Видимо, кошки скребли у него на душе. И в море не выйти, и на родину уже не вернуться, потому что вдоль границы по 38-й параллели натянули колючую проволоку. Единственное, что оставалось, так это рассказывать всем о ките, и дед не унимался и все повторял и повторял одно и то же, но никто не хотел слушать надоевшую историю. Однако он рассказывал не только чтобы похвалиться, каким храбрым он был охотником. Дед верил, что люди должны жить, как киты. По его мнению, люди сделались малодушными и хитрыми, как крысы, не осталось в них стремлений к возвышенному, грандиозному и прекрасному. Великаны покинули Землю.
Старик отсалютовал стаканом и выпил. Рэсэн плеснул себе виски в пустой стакан и тоже сделал глоток.
– На старости лет, – снова заговорил старик, – деду поставили диагноз – рак печени в последней стадии. Иного и ждать не приходилось, он ведь как стал моряком в пятнадцать лет, так до восьмидесяти одного года каждый божий день вливал в себя водку. Однако, вернувшись от врача, он тут же вновь запил, словно забыл про диагноз. Однажды он собрал всех своих детей и заявил: “В больницу я не пойду. Ведь киты умирают свободными, когда наступает их последний час”. И действительно, к врачам он больше не обращался. Прошло около месяца, и вот однажды он, аккуратно одетый, вышел из дома и поехал в Чансэнпхо, к морю. Как рассказывали моряки, в городке дед взял напрокат маленькую лодку и, загрузив в нее десять ящиков водки, погреб в сторону горизонта. Скоро лодка исчезла из виду. На берег дед не вернулся, и его тело так и не нашли. Вероятно, он все-таки доплыл до места, где пахло кашалотом. Если они встретились, то, наверное, за долгожданной беседой уговорили все десять ящиков водки. Если же не встретились, то дед, видно, носился по морю и пил в одиночку, пока не умер. Уж он точно был способен на такое.
– Какой драматичный конец!
– И какая достойная смерть. Я считаю так: настоящий мужчина должен выбрать для себя такую смерть, уйти в другой мир как подобает. На это способен лишь тот, кто достойно прожил свою жизнь, принял все удары судьбы. К сожалению, я не из подобных людей. Жил я как слизняк, поэтому не имею права на достойную смерть.
Старик горько улыбнулся. Рэсэн молчал, не зная, что сказать. На лице старика было написано искреннее разочарование, и Рэсэну захотелось как-то утешить его, но он и в самом деле не знал, какие подобрать слова. Старик до краев наполнил свой жестяной стакан и выпил. Затем они молча сидели, подливая друг другу виски и опустошая стаканы. Если огонь в очаге начинал угасать, Рэсэн подбрасывал дрова. Языки пламени лизали полено, оно с треском вспыхивало, яростно разгоралось до красных углей и потихоньку седело, обращаясь в белую золу, а мужчины молча пили виски.
– Что-то я сегодня разболтался без нужды. А ведь люди говорят, что чем старше ты, тем чаще надо держать рот закрытым, а кошелек – открытым.
– А мне очень понравилась наша беседа.
Старик взял бутылку и встряхнул. На дне еще оставалось немного. Он прикинул, хватит ли на двоих, и спросил:
– Ничего, если я допью?
– Конечно.
Старик вылил остатки в свой стакан и выпил.
– На сегодня довольно, пора спать. Что-то я разошелся, слишком заболтал уставшего человека.
– Да что вы! Благодаря вашему рассказу вечер прошел замечательно.
Старик лег первым справа от камина. Санта степенно подошел, улегся рядом с хозяином. Рэсэн примостился слева от очага. На противоположной стене из красного кирпича наложились друг на друга тени двух мужчин и старой собаки. Рэсэн посмотрел на свою винтовку, прислоненную к стене у двери.
– Утром позавтракаешь и пойдешь себе. А то на голодный желудок непросто охотиться.
Предложение старика Рэсэн принял после некоторого замешательства:
– Хорошо.
В тишине громко потрескивали дрова в камине, тяжело сопел старый пес. Старик больше ничего не сказал. Рэсэн долго лежал, вслушиваясь в дыхание старика и собаки, а потом все же уснул. И сон его был спокоен.
Проснувшись, он увидел, что старик готовит завтрак. Еда оказалась незатейливой: суп из соевой пасты с картошкой, кимчхи из дайкона и вареный рис. За столом старик ничего не сказал. Они молча поели. Закончив, Рэсэн торопливо поднялся. Когда он собирался уже выйти из дома, старик протянул узелок из холщового платка, куда положил шесть вареных картофелин. Рэсэн взял и почтительно поклонился. Картошка была теплой.
Когда Рэсэн добрался до своей палатки на сопке, старик поливал цветы на клумбах. Поливал с любовью, очень аккуратно, словно проводил чайную церемонию. И, как накануне, беседовал с цветами и деревьями, приветствовал их взмахом руки. Рэсэн немного сдвинул регулировку прицела. Казавшиеся знакомыми цветы под увеличительной линзой сделались отчетливыми и тут же размылись. Он так и не узнал, как называются эти цветы. Жаль, что не спросил у старика.
Да, хороший сад. В нем равнодушно стояли две хурмы, на клумбах тихо дожидались своей поры цветы. Старый пес Санта подошел к хозяину и потерся о его ногу лбом. Старик потрепал его по голове. Эти два старца хорошо подходили друг другу. Старик бросил спущенный футбольный мяч в конец сада. Пес кинулся за ним. А старик снова повернулся к цветам. Интересно, что он говорит им? Присмотревшись, Рэсэн заметил, что старик немного прихрамывает на левую ногу. Надо было вчера за выпивкой узнать, как он повредил ее. Хотя теперь уже все равно, знает он об этом или нет. Вернулся Санта с мячом в зубах. В этот раз старик забросил мяч еще дальше. Старый пес – видно, сегодня он был в хорошем настроении – снова помчался за мячом. Похоже, старик полил все цветы, потому что он поставил лейку на землю и радостно улыбнулся. Действительно ли он улыбается? Улыбается ли сейчас его лицо, похожее на традиционную маску Хахве? Рэсэн навел перекрестье прицела в точку на груди старика и нажал на спусковой крючок.
Бах!
Ахиллесова пята
Рэсэна нашли в мусорном ящике. Возможно, он там и родился.
Немолодой уже человек по кличке Енотовидная Собака (назовем его для краткости Енотом) двадцать семь лет исполнял роль приемного отца, он любил подтрунивать над Рэсэном и, стоило выпить, рассказывал историю его появления на свет.
– А ведь тебя нашли в мусорном баке перед женским монастырем. Другими словами, этот мусорный бак и есть твоя мать. Конечно, о таком можно только сожалеть. Впрочем, если и есть что-то хорошее в этом, то лишь одно: мусорка монахинь все-таки будет почище, чем другие мусорки.