Чтение онлайн

— Можно? Вы меня звали, Василий Константинович?

— Да-да, входите, Тамара Владиславовна, — изображая дружелюбие, закивал Глебский. — Проходите, садитесь.

Он походил на гуся: овальные настороженные глаза, тощее лицо с коротким подбородком на длинной тонкой шее, которая сливалась с узкими плечами. Все остальное у него — толстое и неуклюжее. Но характером Василий Константинович не так прост, как выглядел. Да, он походил на гуся, но на гуся, который умеет ползать по-пластунски и маскироваться на любой местности.

Глебский подождал, пока Панкратова опустится на обшарпанный стул. Тот стоял неудобно: боком, впритык к столу.

— Ну, как у вас настроение? Как дочка?

Начальник отдела заходил издалека, искренне полагая, что подобные вопросы компенсируют его нежелание знать, как она умудряется выжить, четвертый месяц не получая зарплату.

— Спасибо, неважно, — суховато ответила Панкратова, не любившая псевдовежливости и предпочитающая разговоры по существу.

Даже сейчас, понимая, что свои деньги она может только выпросить, Тамара Владиславовна не могла переступить через себя. Но не из-за гордости, как считали многие ее сослуживцы. И не из глупости, как полагала ее подруга Кузнецова. А потому, что была человеком сугубо порядочным. От слова «порядок». Тамара Владиславовна с детства хорошо усвоила: клянчить некрасиво.

— Ну да, трудные времена. Трудные, — объяснил Василий Константинович. — Всем тяжело. Вон в газетах пишут: учителям и врачам во Владивостоке полгода ни копейки не выдают. Так что у нас, в Москве, еще жить можно.

Он печально скривился, демонстрируя огорчение. Конечно, сообщать человеку о том, что его законную зарплату опять нечем выплачивать, малоприятно. А что от него, Глебского, простого начальника одного из отделов, зависит? Ничего. Все это не произносилось, но так явственно висело в воздухе, что Панкратова невольно кивнула: да, мол, времена трудные. Как ни странно, но сильных людей порой проще обуздывать. Слабые только о себе пекутся, их общими трудностями не проймешь.

— Ну-с, как у нас с «Инвестсервисом»? — Василий Константинович взял из лотка на столе прозрачную папку с подготовленными Тамарой Владиславовной документами. Приоткрыл, но читать не стал, а выжидательно прищурился на собеседницу. Точно надеялся услышать хорошие новости.

— Никак. Кормят завтраками. Говорят, что нет денег, — вяло ответила Панкратова.

Она даже не пыталась напомнить, что именно он, Глебский, настоял, чтобы товар этой фирме отдали под реализацию. Без предоплаты. Она его предупреждала, что у «Инвестсервиса» не очень хорошая репутация. Но он ее мнение проигнорировал. А теперь, когда прохиндеи зажилили выручку, самоутверждается, переваливая с больной головы на здоровую.

— Н-да-а. — Разочарованно отложив папку, начальник поерзал массивными бедрами, потом оперся на сложенные по-школярски руки и забубнил, уставившись в канцелярский магнит, облепленный скрепками: — Ну видите, Тамара Владиславовна? Дела у вас в последнее время не ахти как. Фирмы, которые вы курируете, приносят убытки. Откуда ж взяться зарплате? Неоткуда ей взяться. Конечно, вы можете сказать, что именно я предлагал отдать товар «Инвестсервису» под реализацию. Но ведь это было просто мое мнение! В порядке обсуждения. А курируете это направление вы. И следовательно, именно вы должны были детально разобраться с ситуацией. Если надо, то и настоять на том решении, которое считаете верным. А вы поленились. Ну а решение только принимается коллегиально, зато ответственность должна быть персональной. Правильно я говорю? А ведь это не единственный ваш прокол. Тот склад, который вы сдали в аренду в прошлом году. Уже почти два квартала от них не поступило ни копейки. Ну, правильно? Откуда ж тогда зарплата? Неоткуда ей взяться. Весь коллектив страдает. Это не дело.

Он говорил ровно, словно читая по бумажке. И при этом кивал, кивал. Словно клевал Панкратову словами. Добивался согласия: да, мол, я сама виновата, что мне не платят. Что, собственно, не лишено логики. Коль с человеком что-то происходит, то наверняка есть тому причина и в нем самом. Монотонная тихая речь Глебского завораживала, и Панкратовой потребовалось усилие, чтобы стряхнуть наваждение и возразить:

— Но ведь у меня… То есть от моей работы и доходов немало! Почему вы про это не говорите? Посмотрите в папке. Я все свела в одну таблицу. И доходы, и нормы амортизации, и банковскую ставку, и норму прибыли, и задолженности. У меня все неудачи перекрываются поступлениями. Зачем же вы так?

Ей было стыдно за его попытку вывернуть факты наизнанку, но зато сам Глебский ничуть не переживал по этому поводу. Для него любой приказ начальника служил индульгенцией. Он снисходительно улыбнулся, даже и не собираясь заглядывать в ее таблицу:

— Ну и что? А вы взяли в расчет плату за субаренду? А электроэнергия, отопление и текущий ремонт? Одни лифты содержать, знаете, во сколько нам влетает?! А пеня — прошлогодняя еще? А налог на имущество? Вот и выходит, что стараться-то вы стараетесь, но толку — нет… Ну, в общем, вынужден вас огорчить. Начальство настаивает на новом сокращении отдела. Как я ни пытался доказать, что у нас все пашут, они уперлись — и все. Считают вас лишней. К тому же эти проволочки с «Инвестсервисом» и арендаторами…

Панкратова не сразу поняла смысл последних фраз.

Слишком обидели ее ссылки на то, что она не все учла в своих расчетах. Хотя анализ у нее получился неполным, но это потому, что централизованная бухгалтерия не пожелала предоставить ей общие данные. То отсутствовал нужный человек, то не поступили нужные отчеты, то требовалось разрешение начальства, которое вечно занято… Она уже открыла рот, чтобы возразить Глебскому. Хотела напомнить: причитающиеся ей оклад и комиссионные от всего им перечисленного не зависят. Но тут-то до нее и дошло: ее хотят уволить.

Она пришла просить причитающуюся ей зарплату, но вместо денег нарвалась на извещение об увольнении.

А Глебский приумолк, точно ожидая, что она и сейчас поспешит ему на выручку. Последует правилу, что мнение руководства надо ловить с полуслова. Так она повела себя несколько месяцев назад, когда он завел речь о том, что ее комиссионные слишком велики. Пусть их и не выплачивают, но уж слишком много ей причитается. На фоне общих трудностей. Но тогда она еще была наивной. Вела себя, как страус, пряча голову в служебную суету, чтобы не испугаться реальности. Легче было думать, что беды «Снабсбыта» от неспособности руководства принимать энергичные меры. Оправдывала все тем, что, как водится на Руси, начальников, заваливших работу, увольняют в последнюю очередь. Гниет-то рыба с головы, но чистят ее — с хвоста.

С тех пор она убедилась: их контору элементарно разоряют, чтобы скупить остатки акций, сохранившиеся у сотрудников, по дешевке. Но одно дело понимать, и совсем иное — примириться, что именно от тебя, обеспечивающую львиную долю доходов, поспешат избавиться. Простые слова — «считают вас лишней» — так ее придавили, что Панкратова и вообразить не могла того, о чем в это время думал ее начальник.

Поскольку Панкратова сидела уставившись в пол, Глебский воровато косился на ее колени и бедра. Стол у него узкий, а стул для посетителей стоит так, что сидящие на нем волей-неволей демонстрируют ему свои ноги. Самые красивые виденные им тут ляжки, безусловно, у Панкратовой. Василий Константинович в который раз облизнулся и позлорадствовал.

Так тебе, дуре, и надо. С такой задницей и головой ты бы могла шикарно устроиться. Но слишком разборчива. Вот и помыкайся.

Глебский за пять лет работы с Панкратовой так и не перестал удивляться ее упрямству. Она словно задалась целью доказать, что бывают красивые женщины, которые умны и работящи, но не стервы. А он не из тех, кто способен поверить в подобное. Сексапильное тело и скромность души в его представлении несочетаемы. Это же как надо презирать окружающих, думал Глебский, чтобы, живя в нищете, не подчиняться обычаям?! Разве трудно: приди на вечеринку, выпей, повеселись сама и доставь толику радости ближним. Одна живешь, что с тебя, убудет? Но нет, слишком горда.