Чтение онлайн

Письма Римского-Корсакова ведут нас дорогами русских мореплавателей, запечатлевая наиболее значительные события русской дальневосточной истории середины XIX столетия. Временные масштабы — с 26 августа 1852 года, со дня прощания с Кронштадтом, до 22 сентября 1857 года — дня возвращения на Балтику. Это своеобразная панорама: картины встреч в Англии, Южной Америке, Китае, Японии, нравы, обычаи, экономика, культура. Особый интерес представляют письма, рисующие русский Дальний Восток в огне войны 1854 года. Собственно, письма здесь видоизменяются — автор становится летописцем, очеркистом, бытописателем. Читатель найдет в них немало интересных, ярких сведений о Муравьеве-Амурском, Путятине, Невельском, Завойко, Гончарове и др. Это микропортреты. Черты характера раскрываются во времени. Особенно психологичен характер Путятина, начальника экспедиции, отношение к которому очень неоднозначно. Автор подмечает в нем англоманство, недоверие к подчиненным, «развитое до отвращения».

В других письмах — характеристика Путятина как «человека души доброй, чувствительной». Автор улавливает и драматизм отношений Невельского с Муравьевым, и противоречие характера Завойко, словом, дает неоднозначное представление о каждом из них.

Письма открывают читателю многие грани облика русского мореплавателя, и не только грани общественно значимые, но и интимные, глубоко личные. Общественно значимые грани — это прежде всего страницы о плавании, о героях дальневосточной эпопеи, об их заботах, волнениях, человеческих качествах. А грани интимные, личные, которые обычно человек доверяет лишь своему дневнику, это рассказ о первой своей влюбленности. «Дело коротко и ясно, — пишет Воин Римский-Корсаков родителям, — я на 33-м году от роду имею несчастье быть в первый раз влюбленным. Это бы еще ничего, но в том-то и беда, что любовь моя пала на замужнюю женщину, да (к тому же) жену моего доброго приятеля, который радушно меня принимал, вовлек меня, сам того не подозревая, в частые свидания со своей барыней, а затем я, что ли, виноват, что К.И. Невельская так хороша собой, так грациозна, так любезна?!» [85] .

«Романтические страницы», как называет сам автор это увлечение, приоткрывают в жизни моряка нечто важное, приводят к нравственному открытию: «Я понял через нее, что человеку ненатурально прожить весь век, не ощущая потребности в сердечной привязанности, что обречь себя на всю жизнь единственно к гражданскому быту есть идеал, безобразный и не свойственный нашей природе, и что собственное счастье человека заключается в семье, а не в обществе» [86] . Полемически выраженная мысль о ненатуральности жизни, ограниченной только «гражданским бытом», долгом, органичности сочетания «гражданского» с интимным, личным — очень важна для всей книги, целиком посвященной «гражданскому быту» мореплавателя. «Мысль семейная», говоря словами Л. Толстого, для этой книги стала естественной. И не только в этом одиночном суждении о роли семьи в жизни человека. Но в обращенности всех писем к отцу и матери — пожалуй, не найти другого примера в истории маринистики. «Сегодняшний день, милые мои папа и мама, есть один из самых решительных дней моей жизни», — так начинается первое письмо, в котором автор просит родительского благословения своего выбора. «Простите меня за то, что я так распорядился собою без вашего ведома. Но согласитесь, что, имея два дня сроку, нельзя долго колебаться. Обнимаю вас. Ваш любящий сын Воин». И кончается книга письмом, в котором Воин сообщает о своем новом назначении: «Все окончилось благополучно, корвет теперь уже в гавани, и, кажется, на днях уже я буду назначен командиром нового судна». Здесь же приложено письмо Ники, сообщающего о своей встрече со старшим братом: «Пришлось мне прежде вас обнять Воина, мои папа и мама». Ника как бы подхватывает традицию старшего брата и «отчитывается» перед родителями. Одной и самых примечательных особенностей писем Воина стала их органичность, искренность: ни слова фальши, наигранности, надуманности.

Многие страницы книги приобретают значение своеобразной семейной педагогики. В них отражены представления о чести и бесчестии, о назначении человека, о преодолении трудностей, о призвании и т. д. Особое значение приобретают многочисленные места писем, касающиеся младшего брата Ники. Это целая педагогическая система взглядов на предназначение человека, на его призвание, на подготовку к жизненным испытаниям. Педагогическое начало — еще одна серьезная грань этой своеобразной книги. «Брату Нике пришлю особое письмо», — пишет Воин Римский-Корсаков уже в начале плавания. В письмах родителям — и забота о младшем брате (деньги для учения и т. д.), и советы, как лучше сформировать его характер. Старший брат видел Нику в будущем морским офицером. «Всего же более интересует меня сообщаемое Вами о Нике. Ему уже 11 лет. В этом возрасте я уже перешел в Морской корпус…» [87] . И вновь: «Ему уже 12-й год, и, надеюсь, характер его достаточно сформировался для того, чтобы выдержать без вреда искус новичка в корпусе» [88] . Не избаловать, научить не только грамоте, но и чести, трудолюбию, умению служить делу, а не лицам, дать твердое нравственное основание — вот о чем пишет Воин Андреевич, нигде не становясь особенно назидательным. Хотя и не без этого. Вот, скажем, реакция старшего брата на слова родителей, что Ника ленится. Для Воина эгоизм и лень — смертный грех. «Я здесь имею на глазах очень печальный пример», — и Воин рассказывает о тринадцатилетнем сыне адмирала Лазарева Мише, который всем надоел своей ленью, невниманием и лживостью до того, что все от него отступились. Пример, конечно же, рассчитан на то, что письмо будет прочитано и двенадцатилетнему Нике. Со спартанской строгостью Воин советует родителям не баловать Нику, определять его в корпус. В этих советах проступают черты той дворянской чести, которая была одушевлена служением отечеству. И сам Римский-Корсаков в своих взаимоотношениях с начальством ориентировался на эти нравственные законы: «Приняв себе правилом служить службе, а не лицам, я не позволяю себе ничьей личностью увлекаться до того, чтобы ради того позволить себе какое-нибудь искательство» [89] .

А сколько значили для впечатлительного Ники описания морей, стран, экзотических мест! Ну, хотя бы такие: «В Фомино воскресенье я не писал вам, милые мои папа и мама, потому что не до того было. Разревелся такой северный зефир, что я едва-едва в два паруса мог нестись. Волны же через шхуну плескались будто бы через какой-нибудь подводный камень. Благодарю Бога, что эта история продолжалась недолго, не долее двенадцати часов. Оно и не страшно. Тоже качка не очень тревожит. Шхуна — бесподобное судно и качается, как лебедь на волне» [90] .

Есть в письмах Воина слова о красоте южных звезд, потом и Ника напишет родителям, что он любуется звездами: «Не забывай, мама, смотреть на звезды, я думаю, ты их много позабыла» [91] . Ника смотрел на те же южные созвездия, на которые смотрел его старший брат Воин. Как известно, Николай закончил Морское училище, затем участвовал в трехгодичном кругосветном плавании (1862–1865) на клипере «Алмаз», побывал в Европе, Северной и Южной Америке. В то время уже он чувствовал в себе иное призвание, идти в дальнее плавание не особенно хотел, но подчинился настоянию семьи и особенно старшего брата. Именно он убедил Нику, что плавание закалит его характер, обогатит впечатлениями. «И Воин оказался прав, — пишет биограф Н.А. Римского-Корсакова, — через несколько лет Ника вернулся к музыке возмужавшим, встретившим жизнь, как и морские бури, лицом к лицу и сделавшим свой выбор» [92] . Так складывалась жизненная и творческая судьба «музыкального Айвазовского», в творчестве которого самобытно зазвучали мотивы моря, «водяного пространства», народной фантазии. «Все ясно нам в происхождении „Садко“: за картиной океана стояло трехлетнее плавание» [93] , — пишет биограф. И, добавим, детские и отроческие впечатления, навеянные будущему композитору морскими письмами его старшего брата.

Читатель увидит, как небезразличен В.А. Римскому-Корсакову мир художественной литературы, как он много читает, как внимателен к тем достопримечательностям, которые встречает на чужих берегах. Подобно Матюшкину, Гончарову, Станюковичу, многим другим русским маринистам, автор резко критикует колонизаторов, особенно английских, отмечая в них «ненасытную жажду приобретения». Глубоко возмущает автора бесчеловечно-циничное обращение колонизаторов с китайцами в их же собственном доме. «Кто обожает справедливость, тот, конечно, не обвинит китайцев, потому что надо видеть, как с ними обращаются эти западные либералы, которые так кричат о свободе и правах человечества, чтобы понять, как должна в них кипеть злоба, и только разве торговый интерес может их удерживать от того, чтобы совсем не прекратить сношений с европейцами» [94] . Приведя примеры такого жестокого обращения с китайцами западных любителей слов о «правах человечества», В. Римский-Корсаков добавляет: «Видно, что у них и тени нет помысла, что китаец тоже человек». Желая, чтобы «китайцы отплатили хорошенько англичанам», автор пишет: «Эти разбойники в настоящее время оставили Кантон и держат только реку в блокаде, но не прежде сделали это, как выжгли все предместье» [95] . Антиколониальный пафос этих строк обращен против цивилизованных варваров, прикрывающих свои корыстные расчеты с разглагольствованием о «правах человечества». Современные публицисты, подбивая ориентироваться на Запад, зачастую спешат отбросить эти исторические свидетельства, наводя на события и лица прошлого облагораживающую ретушь.

Есть еще один мотив, который сближает книгу И.А. Гончарова «Фрегат „Паллада“» и книгу писем В.А. Римского-Корсакова «Балтика-Амур». Лейтмотивом гончаровской одиссеи была мысль о сравнении своего и чужого, родного и чужедальнего, думы о путях развития России, в будущности которой писатель особое место отводил Сибири, Дальнему Востоку (помните размышление о «печальном, пустынном и скудном крае», о титанах, что призваны к труду и работают неутомимо, о подвигах, совершаемых в сибирском краю). У Гончарова — здесь философские скрепы его книги. Римский-Корсаков по-своему, в публицистической манере выходит к мотиву России. И снова, и снова, как и Гончаров, Воин Андреевич возвращается на родную почву, в родную Русь. Здесь и дума о доме, и озабоченность делами на Амуре («Непонятно даже, — восклицает он, — как мы так долго оставляли без внимания такой золотой край») [96] , взгляд в историю освоения края, в его складывающееся лицо. «Приятно видеть, что все это поколение сибирских промышленников — звероловов и рыболовов — хоть и далеко от коренной России родилось, но носит печать русской породы, словом, что тут „русский дух и Русью пахнет“ [97] ». И гордость, что ему довелось первым побывать во многих местах. И снова, и снова дума: «Чем-то наша Русь ознаменует себя в летописи человечества?!» [98] . И здесь по-особому мыслилось значение Дальнего Востока, тихоокеанского берега Отечества не только в хозяйственных делах, но и в формировании, закреплении специфических качеств и черт: «Только здешний край и в состоянии развить у нас в России морскую предприимчивость, в которой мы так нуждаемся» [99] .

Возникает вопрос: было ли у составителя право объединить письма в единую книгу, да еще дав ей жанровое определение повествования, повести в письмах. Или это своеволие составителя? Думал ли морской офицер о жанре своих сочинений, о том, что его письма составят цельное повествование, книгу? Или он был безразличен к этим жанровым исканиям?

Двух мнений тут быть не может: и оправданно, и мотивированно возникла такая морская повесть в письмах. Воин Андреевич сам, несомненно, видел свои письма единым повествованием, повестью, книгой. Он и писал письма как единое повествование — отсюда в них и развернутые эпизоды, и портреты, и очерковые зарисовки, и лирические отступления. В этом — своеобразие писем, и при всем этом они не перестают быть письмами — все перечисленное входит в них глубоко органично.

Повествование, рассказ, повесть — вот жанровые определения самого В.А. Римского-Корсакова. Имеет ли напоминание об этом какое-то особое значение? Конечно, имеет. Еще раз убеждаемся, что русские писатели-маринисты, не раз оговаривавшие свою литературную неподготовленность, вместе с тем были не лыком шиты: они стремились заключить свои впечатления в своеобразную форму, искали лучший, наиболее доходчивый и естественный способ изложения материала, владели слогом. Несомненно, повесть в письмах В. Римского-Корсакова — одно из самобытнейших явлений морской документалистики XIX столетия, значительный памятник русской литературы. Есть свидетельство, что быстрый и строгий слог В. Римского-Корсакова высоко оценил А.П. Чехов, — записки писателя-моряка значились в его сахалинском списке под первым номером.

Есть свои особенности в обрисовке героизма в путевых очерках-записках Л.Загоскина, Н. Бошняка, мемуарах Г.И. Невельского и др. Для них, как и для Лисянского, Головнина, Давыдова, характерно стремление видеть героическое в будничном и подавать его без лишнего эффекта, как самое обычное дело. Подчас возможно и не заметить его. Никакой высокопарности, никакого самолюбования. Но при этом сознание своей силы, недюжинности труда, вырастающего до подвига. Таким чеканился русский национальный характер. Таким, а не рабски податливым, как то представляют иные наблюдатели, клеветники России. Без ложной скромности, верно и точно Невельской назовет книгу воспоминаний «Подвиги русских морских офицеров…». Огромное внутреннее горение души скрыто, казалось бы, за самым будничным зачином многих повествований. Совершенно обычно начинается «Двукратное путешествие в Америку» Давыдова. Лишен внешнего эффекта и зачин повествования Л. Загоскина в путевых «Заметках жителя того света» (1840). Накануне Нового года, 30 декабря 1838 года, в два часа пополудни он выехал из Петербурга на Камчатку. «Метель приветствовала мой въезд в Новгород. В Крестцах у станционного смотрителя соловей поздравил с Новым годом; римлянин счел бы это хорошим предзнаменованием, но меня соловей остановил, и только на рассвете самовар своим змеиным шипением разбудил к дальней дороге…» [100] . Годы многотрудного путешествия по Аляске и его итог — замечательная «Пешеходная опись русских владений в Америке».