Чтение онлайн

Об этом я часто думаю, вернее, не забываю никогда. Любопытно, как я могла еще в те годы разработать целую систему о взаимоотношениях в семье? В ней сорок шесть пунктов и шесть подпунктов. На их реализацию, по моим подсчетам, необходимо пять лет. С Костей мы живем один год и семь месяцев и… четырнадцать дней. У нас все хорошо, хотя я три раза плакала и лишь однажды подумала, что идеал недостижим, а счастье сомнительно. Но это было лишь один раз. До полного осуществления моей системы остается три года. Это небольшой срок. Потом мы будем жить в полнейшем согласии. Я совсем не хочу перевоспитывать Костю, просто, может быть, что-то надо подправить для его же пользы. Эти поправки касаются некоторых сторон его образа жизни. Ведь я обещала продлить ему жизнь. Мы должны с ним выжать максимальный срок пребывания на этой планете и кое-что на ней повидать. Но главное — мое присутствие должно вызвать у него потребность смягчать речь и манеры, шутить, чтобы его природная душевная щедрость распространялась на всех окружающих, а его сила и мужество вызывали уважение, и благородство действий шло бы от благородства мыслей. Вот и все!

Мне недостает образования и воспитания, я так далека от Кости в умственном развитии. Я ничего не умею, многие слова говорю неправильно… Мне еще надо изучить какое-нибудь дело, небольшое, но необходимое ему. Изучить досконально и стать профессором в своей области. Об институте я не мечтаю. Да это и не обязательно. Я никогда не стремилась во что бы то ни стало поступить в институт. У меня не было твердого убеждения — и какой поступать. И хорошо. Нет ничего глупее поступить в первый попавшийся вуз. Как бывают порой ничтожны люди с ромбиками на лацканах! Но хватит, иначе это покажется обыкновенной завистью.

Мне хочется смотреть, как говорят, в рот своему любимому мужу, хочется им восхищаться и чувствовать себя рядом с ним немножко дурочкой.

Послушай, что писала я в семнадцать лет:

«Как хочется забиться где-нибудь в уголок и сидеть, легко дыша, оттого что не нужно убеждать кого-либо в неправоте понимания высшего смысла жизни. Как надоело! После той ночи с Ним, пока шла домой, в душе моей поселилась непонятная грусть, настроение было минорное, а вокруг бушевала весна. Мною овладела какая-то апатия, хотя все было красиво.

Впервые не поехала на занятие. Симулянтка ликует, все оказывается нипочем, когда дело касается личного удовольствия.

…Испытываю отчужденность. Жалкий остаток независимости мешает мне слиться с толпой. Взгляды и уделяемое мне внимание раздражают меня.

…Мне кажется, наша любовь чище и светлее горного хрусталя. Неважно, что с момента нашей встречи прошло несколько дней. Я верю в любовь с первого взгляда! Как все-таки таинственно все вокруг, прекрасны люди. Интересно жить!

Глупый сосед Федорушка сказал сегодня мне: «Лариска, я тебя чекаю!» А я ему серьезно: «До чего ж в тебе нет гордости!» Ха, знал бы он про нас с Костей! Но ведь я не могу с ним дискутировать на эту тему. Для этого у меня дневник…»

Пожалуй, я сделала верно, что сохранила дневник, не поддалась много раз возникавшему желанию уничтожить его. Это мой тыл, это, как бы сказал Костя, музыка обратного времени, которой лишены — и от этого бедны духовно — многие, очень многие люди. Дневники надо хранить! Мне пришла странная мысль: если бы у всех существовали личные дневники детства и юности, то, наверное, люди были бы лучше. Ведь они забывают про себя, про то, что когда-то были наивны и чисты. Они забывают своих родителей в молодости, свой родной дом, его дыхание, запах и тени.

…«Сегодня пришлось убить молодого белого медведя. Константин поранил руку, и, кажется, сильно, но нет никакого несчастья. С ним ничего не может случиться никогда! Если он даже вздумает умирать, я своим криком и воем, своей силой воли верну его, уходящего. Только бы не прозевать этого момента. А вдруг ему станет совсем плохо? А вдруг заражение? Не думай, не думай про это! Не позволяй себе распускаться. Еще раз взгляни в зеркало — ты, Лариска, должна следить за собой, чтобы всегда быть красивой. А разве я красивая? Красивая?»

— Костик, ты не переживай за медведя! — кричит откуда-то из глубины дома Лариса.

«Не переживай». А если медведя летом вынесет на берег? Приедут работники заповедника, начнут выяснять — как, откуда, кто? Ульвелькот не поленится достать пулю из черепа. «Однако, моей винтовки пуля-то. Вот и давай вам оружие на хранение…» Стыд и позор!

— Костик, давай заплатим штраф. Ты протокол на меня составишь, — кричит где-то совсем рядом Лариса.

Ну и домина у нас — не сразу и определишь, где она. Может быть, в моем кабинете. Или в Зале Голубых Свечей. Или в библиотеке, «будуаре».

А что, это мысль. Умница! Напишу объяснительную записку, покажу шрам на руке. Заплатим, заплатим мы этот штраф!

В дверь просовывается курчавая голова:

— Что нам с тобой, Котенок, какие-то две сотни рублей.

— Не две, а пять, — поправляю я.

— Ну пусть пять. Давай правда заплатим.

Я размышляю, скрытно радуясь за свою Лариску, а сам значительно выговариваю:

— Ужас! Ты совсем не мучаешься за убитого мишку. С такой же легкостью готова выложить деньги. Нет, нет у тебя сердца! За пятьсот рублей можно купить японский магнитофон — само совершенство. Но ни за какие деньги не сделать нового медведя.

— Можно родить нового, — вставляет Лариска.

— Родить, родить. Вот и попробуй роди, — неожиданно заключаю я.

Зря я так. Такие вещи не надо говорить женщине, у которой еще нет ребенка. В шутку брошенное слово рождает в ней какие-то свои глубинные волны. Я догадываюсь, о чем она думает.

— Котенок, где сегодня будем обедать? — спрашивает она со вздохом.

Обедаем мы на кухне и лишь в особых случаях закатываем торжество в Зале Голубых Свечей. Угадывая ее желание, я отвечаю:

— Может быть, в Зале Голубых Свечей?

Ее глаза вспыхивают радостью:

— Ты просто умница! Сегодня такой день! Мы должны отметить… твое мужество и мою удачу.

Молодец, выкрутилась из щекотливого положения! Какая же радость, если такая неудача, если еще кости стонут, а рука разбухает, словно на дрожжах? Боясь расплескать возникшее чувство, она осторожно закрывает дверь. Еще некоторое время слышны ее шаги по коридору, и я представляю, как она покачивает бедрами, затянутыми в видавшие виды джинсы. Это у нее осталось от сельского кружка художественной самодеятельности, где она, кажется, была звездой первой величины.

Через минуту ее курчавая головка снова просовывается в дверь:

— Ты мне позволишь взять твой наган?

— Не наган, а пистолет ТТ.

— Пистолет ТТ, — поправляется она. — Я за углем, мало ли что…

Я размышляю и готов согласиться — в принципе, она права, — но делаю недовольное лицо, чтобы вызвать в ней почтение к оружию и к самому факту доверия ей личного пистолета.

— Тебе, как егерю, по штату положен карабин. Вот и бери его.

— Да-а, он тяжелый, и вообще… — уже откровенно клянчит Лариска.