Чтение онлайн

Ревнивое бешенство захлестнуло его. Потемнело в глазах, задрожали руки. Что она наделала! Но способность трезво мыслить вернулась почти сразу. Что уж такого крамольного в этом снимке? Два человека выходят из здания фирмы, мужчина и женщина. Женщину только что обидели. Что должен сделать нормальный мужчина, особенно если женщина пришла на вечеринку одна? Увезти ее оттуда. Вопрос только в том – куда?

Да домой, глупости все это… У Марины лицо на втором снимке совершенно несчастное, а Раевский улыбается. Значит, пытается ее успокоить. Может быть, они давно знакомы… И в этом нет никакого криминала… А разве я сам, окажись на его месте, не сделал бы то же самое для любой женщины в таком положении? Бедная, каково быть, что называется, царицей бала, а потом… Наверняка она чувствовала себя отвратительно, одиноко… если бы я был рядом… Глупости все это, бред ревнивого воображения! Что ж я, не знаю, что журналюги из всего сделают сюжетец, который может у кого угодно возбудить любые подозрения? У Раевского прекрасная репутация, он уж лет тридцать живет с женой… Ну, положим, это ничего не значит, я тоже прожил с женой почти тридцать лет, а встретил Марину, и все… Может, и он… Нет, нельзя так думать, Марина мне пока никаких поводов сомневаться в ней не давала, она любит меня, я это твердо знаю! А на все остальное мне плевать… Но распаленное ревностью воображение против воли рисовало картины «утешения»… Ну и что, что он тридцать лет женат и у него безупречная репутация? Просто, видно, ловкий мужик, умело все скрывает… А тут такая красивая женщина нуждается в помощи… Нет, я брежу! Что такого особенного случилось? Платье вином облили, подумаешь, тоже мне, повод для трагедии! А откуда, кстати, взялись журналисты? Булавин не любит пускать их на тусовки. Как это все неприятно, теперь на фирме на меня будут пальцем показывать: видали старого дурака? Всю жизнь ради бабы поломал, а она при первой же оказии наставила ему рога! Он даже невольно ощупал лоб, не растут ли уже? И, поймав себя на этом, рассмеялся. Да, я влип! Сроду со мной такого не было! И с этим надо что-то делать! Неужели мое счастье было таким недолгим? Неужели все рухнуло? Нет, нельзя… Нельзя поддаваться… Я как будто проглотил яд, и этот яд будет медленно и верно убивать мою любовь… Нет, я не сдамся. И не стану думать об этом… Я старый, прожженный бабник, неужели я по ее глазам сразу не пойму, было или не было! Она приедет меня встречать, и я сразу все пойму! А если меня что-то смутит, спрошу напрямик! Она признается, если виновата. «Мать умрет, а сын тебе достанется», – всплыло в памяти. Вот оно! Она может покончить с собой, если я несправедливо ее обвиню. Ерунда, с какой стати ей кончать с собой? Просто рассмеется мне в лицо и скажет: «Мишка, ты дурак!» – и будет права…

В продолжение всего полета его терзали эти мысли, и, когда самолет наконец приземлился в Шереметьеве, он чувствовал себя совершенно измочаленным, словно летел не три часа, а как минимум двенадцать. Кажется, это у Шекспира было что-то о ревности… Ревность – зверь с зелеными глазами… Именно что с зелеными…

Он сразу увидел Марину. Она так просияла и бросилась к нему, что он перевел дух – ни в чем она не виновата!

– Миша! Наконец-то! Я так тебя ждала!

– Маленькая, я соскучился, как там Мишка? Почему ты его не взяла?

– Он в школе, а после школы у него английский…

Он обнял ее, ощутил запах ее духов. Нет, она не могла… Он все-таки заглянул ей в глаза. В них была какая-то грусть и в то же время решимость, как будто она хочет сообщить что-то плохое… Вот сейчас скажет, что ошиблась, что любит другого… Тогда почему она тянет…

– Марина, – он слегка отстранился, – что-то случилось? Скажи лучше сразу!

– Миша, Сидор пропал! – выпалила она, и ее глаза налились слезами. – Ушел, мы с ног сбились. Его нигде нет!

От этой несомненно печальной новости он ощутил такое громадное облегчение, что чуть не задушил ее в объятиях.

– Мишка истерзался, как это он папиного кота не уберег…

– Может, он еще найдется, загулял, сволочь, наверное… Все-таки надо было его кастрировать, – сказал он и вдруг почувствовал себя предателем. – А в остальном все нормально? Мама здорова?

– Да, все в порядке.

Они стояли посреди зала, их то и дело толкали.

– Миша, пойдем, что мы тут стоим? – засмеялась Марина, засмеялась так нежно, так искренне, что все подозрения уплыли, как облачко от сильного ветра.

– Ты за рулем?

– Булавин хотел прислать машину, но я решила, что не нужно, я так соскучилась. Он сказал, сегодня тебе не надо на фирму ехать.

– Прекрасная новость! Я сам поведу.

В машине они снова обнялись.

– Маричка, а как прошел вечер? – спросил он с замиранием сердца.

– Сначала все было просто роскошно, а потом появилась Нора…

– Какая Нора?

– Помнишь, я тебе рассказывала, из Швейцарии… И она облила вином мое шикарное платье. Вот сволочь!

– Ты очень расстроилась?

– Как тебе сказать… Я просто растерялась… Стою посреди зала, кругом прорва народу, на платье громадное пятно…

Скажет или не скажет?

– Но тут ко мне подошел Раевский…

– Какой Раевский? – напряженным голосом спросил он.

– Виктор Раевский, актер, он взял меня под руку и увел.

– Куда?

– Посадил в свою машину и отвез домой, очень милый человек оказался, я так ему благодарна… Вхожу в квартиру, вся в растрепанных чувствах, а там Алюша рыдает – Сидор пропал… Ты очень огорчен, да?

– Конечно! Конечно, огорчен. Но может, еще найдется. Он умный кот…

Либо она гениальная актриса, либо я полный кретин. И похоже, что именно так и есть. Она, кажется, даже ничего не знает о газетной публикации, либо, наоборот, знает и потому подает все так легко, между прочим, как бы заранее опровергая подозрения, которые могут у меня возникнуть, если я увижу публикацию, вряд ли она в состоянии предположить, что я уже знаю. Нет, глупости! Она такая искренняя, такая нежная… Нет, в ней все-таки что-то изменилось! Почти неуловимо, но изменилось… Что же это? Ее словно покинуло постоянное напряжение, в котором она жила… Интересно, почему?

– Маричка, у меня идея, давай сейчас поедем на дачу!

– На дачу? – безмерно удивилась Марина. – Зачем? Там же холодно…

– Не страшно, затопим… и вообще, я тебя быстро согрею…

– Ах вот какие у тебя мысли, – засмеялась она, да так, что он чуть не сошел с ума. – Ну что ж, мне нравится твоя идея, только надо позвонить Алюше, предупредить и еще купить какой-то еды! Правда, Мишка расстроится, если не застанет нас… Но ничего, едем!

В доме было очень холодно, но они этого почти не ощутили. Нет, глупости, я просто ревнивый дурак, она любит только меня, а я просто схожу с ума от любви, да что там, уже сошел, окончательно и бесповоротно. У меня никогда не было такой женщины… Нет, ерунда, просто я никогда раньше не любил, не понимал, что это такое… – блаженно думал он, раскинувшись в постели. Дом уже согрелся.

– Миша, я такая голодная… ты меня совсем умучил… – проговорила она.

– Давай останемся тут на ночь, а? Тогда я тебя окончательно умучаю.

– Нет, нельзя. Мишка очень расстроится.

– Да-да, ты права, вот поедим – и в путь. А неохота! Ну что там у нас есть?

Когда они поели, Марина вдруг словно набрала в грудь воздуху и выпалила:

– Миша, пока мы одни, я хочу признаться в одной вещи…

О господи, вот оно!

– Можешь не признаваться, я уже все знаю!

– Господи, откуда?

– Из газет, моя дорогая! Из газет!

– Из каких газет? Что за глупость?

– Почему же глупость? Все газеты уже трубят о твоем романе с Раевским.

Она вытаращила глаза:

– О чем, о чем?

– Не притворяйся! Ты очень ловко мне подала эту историю, но я уже в курсе, не трудись!

– При чем тут Раевский? Он просто подвез меня домой, и больше я о нем ничего не знаю! Миша, ты ревнуешь? Ты думаешь, у меня что-то с ним было? Мишка, ты непроходимый дурак! Я люблю тебя, и только тебя, зачем мне какой-то Раевский?

– Тогда в чем ты хотела мне признаться? – вдруг смертельно испугался он. Сейчас она скажет, что неизлечимо больна и я должен позаботиться о Мишке.

– Я хотела сказать тебе одну вещь… Правда, я поклялась когда-то, что буду свято хранить эту тайну, но она помимо моей воли уже всплыла… Мишка не мой сын.

– Как? – опешил он, решив, что ослышался.

– Вот так. Его родила не я… Но это не имеет значения, он все равно мой сын…

– Погоди, что ты говоришь? Ты взяла его из детского дома?