Чтение онлайн

– Ничего тут поменять нельзя! – вскрикнула она. – Всё примерно так и было! Ты догадался!

Вот так поворот. Несмотря на разочарование, я был польщён. Да, она упрекала меня в коварстве, в пошлости, отказывала мне в таланте, но всё это перекрывалось тем, что я до-га-дал-ся. Сочиняя жизнь персонажа, имея на руках один яркий, вырванный из монолитного бытия факт, я правдоподобно достроил всё остальное. Будто исследователь погибшего человечества восстановил наш физический и психологический портрет по обломку смесителя для кухни и ворсинкам ёршика.

– Хочешь, я поменяю название станции метро, поменяю всю географию?

– Я запрещаю тебе использовать мою жизнь!

– Давай изменю возраст, сделаю другие типажи?

– Запрещаю!

– Вместо мужчины сделаю женщину, поменяю их местами, о букете будет мечтать пацан!

– Ты глухой?! Твоя проза похожа на тебя самого: груба и эгоистична! У тебя нет собственных переживаний и чувств, нет собственного опыта жертвы, нет собственных идей, ничего своего нет, но ты хочешь быть в центре внимания, хочешь раздавать автографы и соблазнять женщин! И вот что я тебе скажу: не смей трахать мою жизнь!

Это была последняя наша встреча. Точнее, предпоследняя. Она меня бросила. Умора. Освободив меня от обрыдлой необходимости себя ублажать, она обездвижила меня своим запретом. Выходило, что единственное по-настоящему вдохновлявшее меня в ней оказалось под запретом. Наши соития обернулись взаимным насилием, а вдохновение породило ребёнка, которого тут же заковали в железную маску.

Я маялся, будто в осаждённом городе, пребывание в котором становилось всё более губительным, а на единственный путь к свободе боги наложили вето. В роли последних выступили моя совесть, верность слову и прочие химеры, свойственные некоторым москвичам моего поколения с фрагментарными моральными принципами. Совесть, верность слову, моральные принципы.

Ко всему прочему мне написал какой-то тип, представившийся её мужем. Он сообщил, что она ему ВСЁ рассказала. Как я соблазнил её, как обманом и шантажом принудил к связи, как однажды ударил её, после чего она впала в депрессию и спустя некоторое время поделилась с ним. Жаль, было поздно снимать побои, иначе они бы засадили меня надолго. Я представил себе тюрьму, смерть, ненавистных критиков, пьющих морс на моих поминках и зализывающих его барной стойкой.

Я погрузился в чтение. Я читал книжные новинки и в каждой сладостно обнаруживал изъяны. Источая злобу, я брюзжал, что теперь всем интересны не настоящие книги, а отчёты об опыте гендерного самоопределения, об опыте пережитого насилия, об опыте благотворительной работы в каком-нибудь захолустье.

Читая отзывы критиков на чужие книги, я посмеивался над их неосведомлённостью: им-то невдомёк, какой у меня есть отличный рассказ, какой замысел. Воображение снабжало забаненный рассказ несуществующими достоинствами, отыскивало в нём немыслимые новаторские свойства. Это был уже не рассказ о детской травме и её последствиях, а провидческий трактат, призванный навсегда изменить отечественную и мировую литературу.

Как человек, выдворенный с торжественного бала, я быстро обнаружил причины, почему этот бал недостоин меня. По моему мнению, происходившее и в литературе, и в стране напоминало дурную пародию. Президент копировал то ли советских диктаторов, то ли русского царя позапрошлого века, писатели копировали литературных классиков. Казалось, будто бывшие холопы забрались в покинутую барскую усадьбу, нарядились в истлевшие костюмы и принялись изображать хозяев дома. Сели за стол, расположились в кроватях. Но этого им показалось мало, они вытащили из могил скелеты и усадили подле себя. Смотрите какая у нас преемственность, прах от праха. Они посадили скелеты себе на плечи и принялись с ними совершать священные марши. Каждый выкопал свой скелет и шагает с гордостью.

За окнами стояла гнусная депрессивная погода, она одна радовала меня. Люблю такую погоду с детства – она освобождала от необходимости гулять, дышать свежим воздухом, позволяла не играть в пляжный волейбол, не общаться со сверстниками, не загорать и не самосовершенствоваться. Всю жизнь я хватался за любой дождик, за любой насморк, чтобы свести к минимуму общение с женщинами и соревнование с мужчинами. Меня точила зависть к здоровякам, которым удавалось увлечься «весёлым и активным времяпрепровождением» или «жизненной целью». Меня не привлекало ни то ни другое, и единственными моими верными союзницами были отвратительная погода и простуда. Причина не в лени, я боюсь людей. От людей никогда не знаешь, чего ждать: люди могут разрушить красивый дом или утопить трёхдневных щенков. В последнее время я какой-то не особо гибкий, от столкновения с людьми по мне могут пойти трещины. К счастью, поводов выходить из дома нет – погода на моей стороне.

Миновал примерно год, когда я узнал, что она выпустила книгу. Поборов ревность и, чего уж там скрывать, зависть и волнение, я купил новинку и взялся за чтение, которое меня увлекло. Книга была написана в модной манере беллетризованной исповеди и рассказывала об опыте общения героини с писателем, пребывающим в личном и творческом кризисе. Героиня пытается писателя вдохновить, дарит ему своё тело, питает идеями, но безрезультатно. Всё, о чём она мечтает, – букет простых цветов, но и этого пустяка глухой к прекрасному персонаж не способен ей дать. Он извращает подсказанные ею сюжеты, накапливает негатив и совершенно не заботится о её оргазмах. Вырвавшись наконец из его паутины, героиня обретает душевное равновесие, занимается правильным дыханием и женскими практиками. Она прислушивается к своей вагине и приобретает себе букеты самостоятельно. Долой зависимость от мужчин. Финал был оформлен монументально, на одной из последних страниц появляется мраморный памятник ущемлённым женским правам – огромные резиновые перчатки для работы по дому, высеченные из мрамора. Обложку украшало её изображение с содержательным лицом и букетом тюльпанов между колен.

Презентация должна была состояться в том же магазине, что и моя год назад. Я купил букет цветов с закрытыми бутонами, рачительно рассудив, что цветы с закрытыми бутонами простоят дольше.

Я волновался и пришёл сильно заранее. Чтобы скоротать время, заглянул в кафе.

– Это мне? – спросила официантка, увидев букет.

– Нравится? – спросил я.

– Нравится, – сказала официантка. – Они такие аппетитные.

– Не вздумайте их съесть, – сказал я.

– Обещаю держать свой рот от них подальше, – ответила официантка. – Поставлю их в вазу.

Она унесла букет, а я заказал что-то, что заказывают, когда ничего не хочется. Зелёный чай. Нет, чёрный. Не помню.

Что-то заказал и быстро выпил.

И попросил долить кипятка. А потом понял, что уже пора, и ушёл.

Выйдя из кафе, осознал, что руки пусты – забыл букет.

Букет забыл, а возвращаться неохота.

Позволив себе пойти на поводу у этой странной, но озорной мысли, я отправился в книжный с пустыми руками.

Холодный свет, как и год назад, напоминает инструмент пытки. Человеческие лица выглядят обескровленными. В конце торгового зала стоит один стул для выступающей и четыре ряда стульев для зрителей. Не сразу получается разглядеть её за спинами пришедших. Все стулья заняты, люди, которым не хватило стульев, стоят полукругом.

Должен отметить, что губы её по-прежнему очень хороши. Слова из её губ вылетают складные, благозвучные и убедительные. Она прошла трудный путь, теперь она принимает себя, прислушивается к себе, стала лучшей версией себя. Она выбрала самосовершенствование и не потерпит никаких преград. Она правильно дышит и гордится своей вагиной.

Её вагина чутка и восприимчива, её вагина готова объять весь мир.

Если бы она была скульптором, она бы изваяла свою вагину из мрамора.

Вагину и все прочие важные предметы, посмотрите, сколько вокруг красоты. А теперь я готова ответить на ваши вопросы, после чего подпишу книги. Обязательно подпишу всем, никого не забуду.

К ней выстраивается очередь, у некоторых в руках букеты тюльпанов.

Она встречается взглядом со мной.

Она узнаёт меня, но не подаёт виду.