Чтение онлайн

Дорога шла то вверх, то вниз. Я, не отрываясь, смотрел на мягкий плывущий свет моих фар. "Здесь, здесь!" - закричала она, я крутанул руль вправо, и нас затрясло по ухабистой грунтовой дороге, которая забирала от асфальта круто вверх, как протоптанная на склоне горы козья тропа. Через пять минут Альф привстал на заднем сиденье и заскулил, и вот в окутавшей нас хмари начала вырисовываться грубая некрашеная хижина.

Рольф встретил нас на крыльце. Он был высокий и сухой, лет пятидесяти с гаком, с копной волос и морщинистым лицом, этакий Сэмюэл Беккет. На нем были резиновые сапоги, джинсы и выцветшая, раз сто стиранная короткая куртка. Альф по-быстрому справил нужду на стену дома, потом заковылял вверх по ступенькам и стал кататься у ног Рольфа и ласкаться к нему.

– Рольф!
– крикнула Алина, и слишком уж много было в ее голосе радости, слишком много близости, на мой вкус.

Одним прыжком Алина взлетела на крыльцо и кинулась ему на шею. Я смотрел, как они целовались, и не был это отцовско-дочерний поцелуй, хоть убейте. Этот поцелуй что-нибудь да значил - в общем, не понравился он мне. Рольф, подумал я, что за имя такое?

– Рольф, - выдохнула Алина, все еще запыхавшаяся после стремительного броска, словно предводительница болельщиков, поздравляющая победителя, познакомься с Джимом.

Вот и моя очередь подошла. Я поднялся на крыльцо, протянул ему руку. Рольф взглянул на меня глубоко посаженными глазами и стиснул мою ладонь крепким мозолистым пожатием, пожатием плотника и лесоруба, освободителя индюшек и лабораторных мышей.

– Очень рад, - сказал он шершавым, как наждак, голосом.

В хижине горел камин, мы с Алиной сели перед ним и стали отогревать руки, пока Альф принюхивался и скулил, а Рольф разливал зингеровский чай в японские чашечки размером с наперсток. С того момента, как мы переступили порог, Алина болтала не переставая, Рольф скрипел ей в ответ, как старое дерево, они обменивались именами, новостями, слухами - для меня это было как шифрованный язык. Я рассматривал изображения чирков и крякв, развешанные на стенах с отслаивающимися обоями, приметил в углу коробку с вегетарианской фасолью Хайнца и на камине большую бутыль виски "Джек Дэниэл". После третьей чашки чая Алина, наконец, откинулась в кресле - старой громадине в стиле Армии спасения с грязными салфеточками на подлокотниках и спинке - и спросила:

– Так какой же у нас план?

Рольф бросил на меня еще один взгляд, быстрый и хищный, как будто не знал, можно ли мне доверять, потом повернулся к Алине.

– Индюшачья ферма естественного вскармливания "Гедда Габлер". Кто как, а я ничего остроумного в этом названии не нахожу.
– Он опять посмотрел на меня, на этот раз долго, испытующе.
– Головы они перемалывают на кошачий корм, а шею, внутренности и все прочее заворачивают в целлофан и суют обратно в брюшную полость, вот ведь садисты. Что им эти индейки такого сделали?

Вопрос был чисто риторический, даже если он и был ко мне обращен, никакого ответа я не дал, только на моем лице изобразились скорбь, гнев и решимость. Я думал обо всех индейках, к чьей злой судьбине я приложил руку и зубы, о сломанных на счастье грудных косточках, о "пасторских носах", как назывались у нас птичьи гузки, о поджаристой кожице, которую я смаковал в детстве. От этих мыслей к горлу подступил комок, но было и другое: я почувствовал, что проголодался.

– Бен Франклин хотел их сделать национальным символом, - вставила Алина. Слыхали про это? Но любители мяса взяли верх.

– Пятьдесят тысяч птиц, - сказал Рольф, быстро посмотрев на Алину и опять устремив на меня прожигающий взгляд.
– Есть информация, что завтра их начнут убивать для рынка парной индюшатины.

– Самое лакомство для яппи, - голос Алины источал отвращение.

Помолчали. Стало слышно, как потрескивает огонь. Туман давил на окна. Темнело.

– Ферма видна с шоссе, - сказал наконец Рольф, - но проезд только через Кальпурния-спрингс. Около двадцати миль - двадцать две и три десятых, чтоб быть точным.

Глаза Алины сияли. Она не сводила их с Рольфа, словно он был посланцем небес. Я почувствовал, как что-то поднимается у меня в желудке.

– Ночью махнем.

Рольф настоял, чтобы поехали на моей машине - "Мой пикап вся округа знает, я не могу рисковать на такой небольшой операции", - но мы залепили номерные знаки спереди и сзади дюймовым слоем грязи. Лица затянули черным, как коммандос, из сарая взяли все необходимое - кусачки, ломы и две большие канистры бензина.

– А бензин-то зачем?
– спросил я, прикидывая канистру на вес.

– Мы ж диверсанты, - блеснул глазами Рольф. Альфа по очевидным причинам оставили дома.

Если днем туман был густой, то теперь он стал и вовсе непроницаемый казалось, само небо сошло на землю. Свет фар отбрасывало мне в глаза, и от напряжения они скоро начали слезиться. Если бы не ухабы и выбоины, можно было подумать, что мы в космосе летим. Алина сидела впереди между мной и Рольфом и загадочно молчала. Рольф тоже мало что изрекал, если не считать скрипучих команд: "Тут правей", - "Круто влево", - "Не спеши, не спеши". Я думал о мясе, о тюремной решетке, о том, до каких героических размеров я вырасту в глазах Алины и что с ней сделаю, когда мы наконец доберемся до постели. По часам на приборном щитке было два ночи.

– Так, - прозвучал голос Рольфа, и я вздрогнул от неожиданности.
– Здесь тормози - и гаси фары.

Мы вышли в тишину ночи и осторожно, стараясь не шуметь, закрыли дверцы. Не видно было ни зги, но я слышал недалекий шум машин на шоссе и другой еще звук, смазанный и приглушенный, - мягкое, невозмутимое дыхание тысяч моих собратьев по существованию. И обонять их я тоже мог - в воздухе висел едкий прогорклый запах фекалий, перьев и голых чешуйчатых лап; он жег мне ноздри и полз по пищеводу вниз.

– Ух ты, - сказал я шепотом.
– Я их уже чую.

Рольф и Алина смутно маячили где-то сбоку. Рольф открыл багажник, и в следующий миг я почувствовал у себя в руке тяжелый лом и кусачки.

– Слушай теперь, Джим, - прошептал он, взяв меня за запястье железной хваткой и проведя чуть вперед.
– Чувствуешь?

Я нащупал проволочную сетку ограды, которую он стал быстро перекусывать: чик, чик, чик.

– Это индюшачий загон, тут они днем грязь скребут. Заблудишься, иди вдоль сетки. Ты с этой стороны секцию вырежешь, Алина с запада, я с юга. Как управимся, я просигналю фонариком, и мы двери птичников настежь - вон они, птичники, большие, белые такие, приземистые, поближе подойдешь, увидишь - и выпускаем птиц. О нас с Алиной не беспокойся. Твоя задача - выпустить их побольше.

Но я беспокоился. Беспокоился обо всем на свете: вдруг ополоумевший фермер выскочит с дробовиком, автоматом Калашникова или чем они там сейчас вооружаются; вдруг Алина потеряется в тумане; а сами индейки - большие они? Злые? Ведь и когти, и клювы у них имеются, так? И что они обо мне подумают, когда я ворвусь среди ночи к ним в опочивальню?

– А когда канистры взорвутся, рви к машине прямо, понял?

Я слышал, как мечутся во сне индейки. На шоссе грузовик переключил скорость.