Чтение онлайн

— У вас на шее кровь, — сказал Вильгельм.

Проведя рукой, я нащупал небольшую царапину, других повреждений не было. На сантиметр глубже, и было бы все кончено. Я повернулся к умирающему и увидел, что он смотрит прямо на меня. Его серьезное юношеское лицо мне показалось до боли знакомым, будто мы уже давно знали друг друга. Я склонился над умирающим и отвел прядь волос с его лба, покрытого каплями пота. В этот момент прибыли люди из его части и старались как-то помочь. Если бы тогда я подтащил его поближе к себе — он остался бы жив! Расстроенный, я зашагал к своему автомобилю.

В оставленной жителями деревне царила тишина. Несколько бесхозных напуганных лошадей галопом носились по широкому выгону. Ночное небо освещалось дрожащим заревом далекого пожара. Из темноты, неуклюже ступая, медленно вышла корова и остановилась передо мной, тяжело и шумно вздыхая. Ее, по-видимому, уже несколько дней не доили. Отчетливо доносился лязг гусениц шедших по дороге танков. Наступление продолжалось. Напряжение, давившее на нервную систему весь день, постепенно спадало. И я начал понимать глубокий смысл случившегося.

Все мы трое лежали вместе у стены придорожной полуразвалившейся хаты. Если бы бедняга был к нам еще ближе, спасло бы это ему жизнь? Нисколько. Смерть зашла с левой стороны, и одному из нас, загородившему своим телом двоих товарищей, пришлось умереть, чтобы оба оставшихся в живых могли помогать строить будущее родины. Зайди она справа, и уже продолжала бы наступление пара бойцов в ином сочетании. Последний час солдата на поле боя не сопровождается печальным звоном церковного колокола и рыданиями безутешных близких и воспринимается как неизбежная реальность.

Воздух все еще дрожал от далекой канонады. Мне сделалось холодно, и я вернулся в дом. Заснул я под нескончаемый лязг гусениц проходивших мимо наших танков и тихое дребезжание оконных стекол. Преследование отступавших русских продолжалось.

Утром главные силы по-прежнему наступали вдоль магистрального шоссе. Одновременно в стороны были посланы специальные группы на автомашинах с задачей разведать боковые дороги. Эти группы поддерживали друг с другом визуальный контакт.

Мы ехали по прибрежной равнине, наш грузовик едва вписывался в узкую колею, но мы все-таки благополучно преодолевали незначительные препятствия. Справа от нас темно-синие волны лениво накатывались на низкий песчаный берег, а белая кружевная пена почти достигала колес автомобиля. Слева, освещаемые лучами ласкового осеннего солнца, теснились жалкие жилища здешних рыбаков и портовых рабочих. Серебряные нити осенней паутины тянулись поперек дороги. Вскоре мы достигли какого-то поселка, и вокруг нас моментально собралась толпа людей, мужчин и женщин. Вильгельм, который был родом из Ганновера, показал им несколько любительских фотоснимков своих жены и детей, и они, широко раскрыв глаза, с нескрываемым любопытством рассматривали фотографии. Внезапно молодая женщина начала что-то взволнованно говорить, потом повернулась к нам и, указывая то на фотографии, то на свои лохмотья, горько зарыдала. Остальные стояли и молчали, опустив головы. Уж больно сильно отличалась жизнь нарядно одетой жены простого немецкого солдата от их собственного жалкого, нищенского существования… Покурив, мы отправились дальше.

— До свидания! — крикнул нам мальчик на прощание единственные известные ему немецкие слова.

И здесь, как и повсюду на оккупированных нами территориях, призыв к партизанской войне не нашел отклика у гражданского населения. (Пока не нашел! Вскоре даже многие недовольные властью коммунистов, поняв цели войны, которую развязала Германия, активно включились в саботаж и другие акции сопротивления (для партизанщины местность здесь была неподходящей). А акции устрашения со стороны оккупантов вызывали у русских еще более активные действия (черта национального характера!) против захватчиков и их холуев. — Ред.) А ведь нас

было только двое — два немецких солдата. Словом, советская империя трещала (как казалось. — Ред.) по швам. Люди разуверились в ней, они собственными глазами увидели правду и прозрели.

Впереди, на склоне холма, виднелось длинное, довольно большое строение с выкрашенным яркой краской фасадом — местное летное училище. Изнутри доносилась музыка, сначала едва различимая, но по мере нашего приближения все более слышная. Снаружи немецкие зенитки вели интенсивный огонь по нескольким вражеским самолетам, которые в конце концов отвернули и, подобно злым духам, исчезли в стороне моря. Пианистка, худенькая женщина средних лет, не сразу заметила меня. Она сидела слегка согнувшись, полностью поглощенная музыкой. Увидев меня, женщина в смятении вскочила.

— Ничего, — поспешил я успокоить ее. — Не обращайте на меня внимания.

— Мерси, месье, — проговорила она неловко на почти забытом мной со школы французском языке. — Я очень давно не сидела за пианино. Это так чудесно, просто чудесно.

Некоторое время я стоял и слушал. Женщина играла Чайковского. Затем, повернувшись, я тихо, на цыпочках, вышел из зала. В коридоре я увидел троих русских подростков, собравшихся вокруг статуи ложного бога Советской России, который выглядел так, будто приготовился перенестись в вечность с поднятой вверх рукой. Какой-то момент они шептались, потом толкнули, и гипсовый Ленин кувырком полетел вниз по лестнице и разлетелся на части. Напуганные собственной смелостью, школьники замерли на месте. Но ничего не произошло, по-прежнему звучала музыка.

Неподалеку, где все еще пылали и дымили подожженные русскими цистерны с нефтью, наши части перегруппировались в преддверии нового наступления на вражеские позиции. Все наши автомашины съезжались к месту сбора.

Дорога, по которой мы ехали, пролегала вдоль лазурных вод Азовского моря. Затем мы повернули на северо-запад и вновь оказались среди необозримых полей, засаженных подсолнухами и пшеницей. Вскоре мы опять вступили в бой с противником.

Темная ночь накрыла нас со всех сторон. Впереди на фоне ночного неба темнели силуэты соломенных крыш украинского села. Нам потребовался весь день, с рассвета до позднего вечера, чтобы продвинуться до этих рубежей сквозь заросли высоких подсолнухов, скрывавших нас с головой. Постоянно терялась связь с ближайшим соседом, исчезающим в зеленой гуще, и человек невольно оставался в одиночестве перед лицом врага, который был повсюду и нигде. Сибиряки, которых было много среди сражавшихся против нас советских подразделений, показали себя стойкими и отважными воинами, и много солдат, наших и их, остались лежать на широком поле, увенчанные желтыми головками прекрасных подсолнухов.

Бой закончился лишь поздним вечером. Какое-то время еще раздавались отдельные выстрелы, потом установилась мертвая тишина. Даже стоны раненых прекратились. Мы лежали примерно в тридцати метрах от ближайшего дома, чьи очертания были едва различимы в темноте. Иногда под воздействием легкого ночного ветерка скрипела распахнутая входная дверь, и наши сердца тревожно сжимались всякий раз, когда до нас долетал этот звук, хотя мы давно поняли, что в доме никого нет.

С запада доносились лязг и скрежет танковых гусениц: вероятно, нам на подмогу под покровом ночной темноты подтягивались танковые части. Внезапно небо справа от нас озарилось ярким огнем множества осветительных ракет, напоминавших рождественские свечи; они образовали настоящие гирлянды. Вскоре послышался характерный гул моторов бомбардировщиков «Мартин» (так немцы называли советские бомбардировщики СБ, созданные в 1934 г. в КБ Туполева, в серии с 1936 г., — немцы считали, что русские сделать подобный самолет сами не могли и скопировали его с американского самолета фирмы «Мартин» (закупался в СССР для ознакомления в 1936 г.). — Ред.). Однако через несколько минут он стал удаляться и вскоре вовсе исчез. Но неожиданное освещение позволило нам получше разглядеть находившийся перед нами хутор, он в самом деле казался покинутым.

— Внимание! Мы пошли, — шепнул мне сосед, толкая в бок.

Медленно, держа винтовки и автоматы наготове, мы начали выползать из укрытия. Я слышал, как тихо выругался командир отделения, когда глухо звякнула какая-то деталь ручного пулемета. Мы крались, чутко прислушиваясь к малейшему звуку. Но вот мы добрались до низкой изгороди. В этот момент мы, все девять, дружно плюхнулись на землю: опять неожиданно скрипнула проклятая дверь. Шедший впереди солдат бросился к дому и широко распахнул дверь. Внутри все ящики шкафов и столов были выдвинуты и пусты, на простых кроватях — голые матрацы. На полу — беспорядочная куча пожелтевших от времени писем, выцветших фотографий и другого хлама. Повсюду следы поспешного бегства.

Снаружи донеслись приглушенные шаги следующего отделения, затем на пороге появился командир взвода. Солдат, участвовавших в бою с самого утра, оставили в деревне отдыхать и привести себя в порядок. Остальным было приказано выдвинуться за деревню и, преодолев заболоченный луг за ее пределами, оборудовать позиции для обороны.

А в деревенском доме мы старым веником на скорую руку кое-как убрали мусор и, полностью отключившись от внешнего мира, с наслаждением растянулись на хорошо утрамбованном глиняном полу. Засыпая, я услышал, как мне показалось, что-то похожее на слабый детский плач. Но я был слишком измучен, чтобы проявить интерес к чему-либо подобному и тем более доискиваться до причин.