Чтение онлайн

Пережив по дороге несколько незначительных стычек с противником, мы в конце концов благополучно добрались до передовых линий, где обнаружили, что наш батальон тем временем занял оборону в огромном кукурузном поле. Не успели мы разгрузиться, как заиграл «сталинский орган». В эту ночь я спал крепко и без сновидений.

С рассветом мы снова были в пути. Широкая долина лежала в тумане, а вершины высоких гор были окрашены в розовый цвет. Впереди и слева проступали очертания

города Малгобека, центра района нефтедобычи. Большое белое здание было освещено лучами восходящего солнца, приземистые нефтехранилища еще прятались в тени.

Внизу в долине, справа от Малгобека, возвышалась сторожевая башня, будто часовой у ворот, ведущих к Военно-Грузинской дороге. Сколько же сотен, даже тысяч лет здесь маршировали, ехали, скакали солдаты? Сколько же крови пролилось на эту пропитанную нефтью землю?

Большой багровый диск солнца висел в небе прямо перед нами, сидевшие на танках гренадеры пели старую солдатскую песню об алой заре, освещавшей путь в раннюю могилу.

Примерно в километре от нас впереди показался вражеский танк Т-34, затем другой. Наш головной танк остановился, снаряд с воем, рассекая утренний воздух, пронесся к цели, и первый русский танк вспыхнул ярким пламенем — прямое попадание. Наша 3-я истребительная рота мчалась на предельной скорости непосредственно за первой волной немецких танков. Мы снова заняли крайнее положение на левом фланге. Впереди — пятьдесят неприятельских танков, вдали еще сотня. Все почувствовали большое облегчение: наступил решающий момент, предстояло генеральное сражение.

Силы русских увеличивались на глазах, все больше танков выползало из укрытий — небольших оврагов, стогов сена, сараев, — где они прятались, поджидая нас. Как только они начали наступление, моментально ожили и окружающие горные склоны и холмы. Орудия противника всех калибров, в том числе противотанковые пушки и зенитки, открыли шквальный огонь по скоплению наших войск.

Огромные фонтаны земли взметнулись в небо в самой гуще немецкой бронетехники. Мое орудие пока бездействовало: на левом фланге было еще относительно спокойно. Я осматривал выделенный мне сектор обстрела, включая и город Малгобек, который находился слева от нас и слегка позади. Внезапно я заметил вспышку правее от белого дома. Орудийную вспышку! Машинально я стал бормотать: один, два, три… при счете «пять» снаряд разорвался в трех метрах от нас слева, сильно встряхнув самоходку. Немедленно я переменил позицию, отъехав влево. Вновь вспышка, и я опять считал до пяти. На этот раз снаряд упал в десяти метрах справа от нас.

В следующий момент с нами поравнялся танк командира роты, и я, как и положено, отрапортовал:

— Противник ведет артиллерийский огонь со стороны Малгобека.

— Вам просто померещилось! Малгобек с раннего утра в наших руках, — ухмыльнулся ротный и уехал, покачивая головой, вероятно удивляясь такой неосведомленности командира самоходного орудия.

Новая вспышка, и я поспешно сдал назад. Взрыв прогремел точно на том месте, где мы только что стояли. Вскоре я сумел засечь по меньшей мере три батареи, стрелявшие по нас сверху (со склона низкого Терского хребта. — Ред.). Спустя немного времени командир роты вновь оказался рядом с нашей самоходкой.

— Вы были правы, черт возьми! — сказал он. — Пехотный полк, атаковавший город этим утром, понес серьезные потери. Попробуйте подавить батареи противника в Малгобеке. Займитесь этим немедленно.

Я развернулся на 180 градусов. Водитель внизу совсем потерял голову.

— Что происходит там у вас, наверху? Неужели мы бежим?

В танковых сражениях хуже всех приходится обычно водителю. Имея перед глазами лишь узкую щель, он никогда не видит, что делается вокруг его машины, и, что хуже всего, у него нет возможности обозревать все поле боя. Развернувшись, мы, естественно, подставляли неприятелю наш незащищенный тыл. Но изменить ничего было нельзя, и мы открыли беглый огонь по вражеским батареям. Вскоре наши снаряды попали в белое здание, а затем и поразили передовую батарею. Было видно, как вверх полетели различные обломки. Во время стрельбы мне постоянно приходилось маневрировать: уцелевшие орудия противника явно прилагали все усилия, чтобы покончить с нами.

Во время короткой паузы я постарался осмотреться. Положение складывалось для нас не очень благоприятно: вокруг горело не менее тридцати наших танков и самоходных орудий. Немало костров пылало и на вражеской стороне, но для восполнения потерь там уже держали наготове не менее трехсот танков Т-34. (Автор фантазирует. У советских войск здесь было меньше танков, чем у немцев, бросивших в бой до 200 танков. — Ред.)

Неожиданно заряжающий сообщил:

— Осталось три снаряда…

Я обомлел. В пылу боя я совершенно позабыл о необходимости экономить снаряды и расстрелял все боеприпасы. Теперь мы оказались в очень скверной ситуации. Повернув, не мешкая я помчался к командиру, но он не мог ничем помочь. Я предложил самому съездить в тыл и пополнить боезапас, но ротный не разрешил.

— Транспорт с боеприпасами должен прибыть в любой момент, — сказал он. — Постарайтесь как-нибудь продержаться до тех пор. И непрерывно меняйте позиции, иначе вас непременно накроют.

Какое-то время мы кружили по полю сражения. Ощущение не из приятных — курсировать без всякой пользы вокруг, изображая из себя подвижную мишень. Через несколько минут водитель коротко доложил:

— Бензина еще только на шесть километров…

Напрасно в отчаянии я искал глазами транспорт с боеприпасами и горючим, его нигде не было видно. На самом деле он и не мог прибыть: был давно уничтожен, но мы этого не знали. Сообщение о бензине явилось последней каплей. Неужели осколок пробил бензиновый бак? Но что бы там ни было, нам пришел конец. Недалеко, слева от нас, я заприметил неглубокую выемку — не более метра глубиной — и приказал укрыться в ней.

— Приехали, господа, — сказал стрелок-радист, когда мы остановились. — Устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома.

Сидя на командирском сиденье, я пытался найти выход из создавшегося угрожающего положения, но ничто не приходило мне в голову. Сверху на меня упала чья-то

тень; подняв голову, я увидел второго номера моего расчета, молодого солдата, впервые оказавшегося в бою. Он с завистью смотрел на меня, сидевшего внизу и надежнее защищенного от осколков.

— Давайте-ка поменяемся местами на некоторое время, — проговорил я спокойно. — Мне нужно немного побыть наверху, чтобы как следует осмотреться.

Солдат кивнул и поспешно сполз вниз, а я поднялся наверх и устроился рядом с наводчиком. Он молчал, мне тоже нечего было сказать. Мы оба уже второй год воевали на Восточном фронте и слишком хорошо сознавали, в какой оказались ситуации.

Пристроившись рядом с сиденьем, оставленным молодым солдатом, я слышал, как повсюду вокруг нас рвались снаряды и мимо по всем направлениям с воем проносились осколки, сея смерть и разрушение. Внезапно я ощутил сильнейший удар в область солнечного сплетения и почувствовал, что лечу вверх. За долю секунды я увидел наводчика, взлетевшего рядом со мной, и огненный шар под нами. Когда я приземлился, мне уже было все ясно — прямое попадание. Лежа, оглушенный, на пропитанной нефтью земле, я краем глаза мог видеть, как молодой солдат изо всех сил старался выбраться из-под обломков горящей самоходки, но, когда я встал, чтобы помочь, его уже поглотило бушевавшее пламя. Взрывавшиеся боеприпасы нашей самоходки — последние снаряды и ручные гранаты — вынудили меня снова прижаться к земле. Где-то рядом послышался слабый стон. Я оглянулся и увидел ползущего по земле командира роты, окровавленного и взмокшего от пота.

— В чем дело? — спросил он.

Я молча кивнул в сторону горящего самоходного орудия.

— Сколько патронов у вас к пистолету?

— Положенных шестнадцать, — ответил я, удивленный вопросом.

Он указал на русские танки с пехотой на броне, развернувшиеся для атаки не далее как в двухстах метрах от того места, где мы находились. Наши же танки медленно пятились назад! В непосредственной близости мы обнаружили узкую и неглубокую канаву и поползли по ней. Ротный двигался с трудом: позднее оказалось, что у него в плече застряло четырнадцать мелких осколков. Тем временем наши танковые подразделения организовали контратаку и оттеснили противника на целый километр. Русские батареи удвоили интенсивность обстрела, который превратился в настоящий огненный смерч. Снаряды сыпались градом, воздух был полон осколков, летевших по всем направлениям. Мы лежали, не смея даже на мгновение приподнять голову.

В конце концов мы все-таки добрались до глубокой ложбины, где обнаружили столпившихся солдат мотопехоты и, вздохнув с облегчением, присоединились к ним, почувствовав себя в сравнительной безопасности. Вскоре на горизонте появилась армада примерно из восьмидесяти самолетов, которые направились в нашу сторону. Наконец-то наши самолеты, давно пора! Мы снова воспрянули духом и приободрились, но затем кто-то прерывающимся голосом сказал:

— Да ведь это красные…

И он не ошибся. Мы не сразу распознали их, так как это были американские самолеты — одна из первых партий в счет помощи России. (Видимо, это были либо ОВ-7«Дуглас» (А-20 «Хэвок»), вооруженные 20-мм пушками и 1800 кг бомб, скорость до 530 км/ч, либо применявшиеся на советско-германском фронте с лета 1942 г. средние бомбардировщики В-25 «Митчелл» — бомбовая нагрузка до 3000 кг, 7 крупнокалиберных пулеметов, скорость до 450 км/ч. — Ред.) В следующую минуту первый самолет вошел в пике и снаряды бортовых пушек стали рваться среди нас. С ужасающим, выворачивающим душу свистом посыпались бомбы, пробивая в наших рядах огромные бреши.