Чтение онлайн

Я опустила голову, оглядывая себя. Как раз в это время человек, которому снится сон, обычно обнаруживает, что он совершенно голый. Но нет, на мне было черное платье, вполне соответствующее случаю.

Нет, голой была не я.

«Представляем вам Ричарда Адамса!»

Гром аплодисментов. Я проталкиваюсь сквозь последний ряд зрителей у сцены, чтобы посмотреть, что вызвало такой бурный восторг. И вижу его. Ричарда. Обнаженного. Он стоит на сцене с Дженнифер. На ней тоже нет одежды, только на безымянном пальце блестит кольцо с бриллиантом. Ричард притягивает ее к себе, и они целуются.

— Так вот что называется «живой картиной»? — говорит какая-то женщина слева от меня.

И я бегу, бегу по галерее, захлебываясь слезами, и просыпаюсь в своей постели в Венис-Бич, в жару, в слезах, с пустотой в душе. Книга упала на пол — я выронила ее во сне.

Я механически подняла книгу, попробовала читать дальше, но сердце стучало, как молоточек. Только прочтя пять страниц, я осознала, что ничего не понимаю, потому что пропустила целую главу.

Да ладно, сказала я себе, это всего лишь сон. Глупый сон, рожденный разговором с Мэри, словами Брэнди и волнением перед встречей с Нордоффом. Но у меня было такое чувство, словно я и вправду увидела, как Ричард и Дженнифер занимаются любовью.

Я думала, что всю ночь теперь пролежу без сна, терзаясь видением, которое сама себе придумала, но все-таки, вероятно, заснула. Потому что вскочила в полшестого в полной уверенности, что я уже приехала на автобусе из Венис-Бич в Максвелл-Хилл, а не в Малибу, где, собственно, и жил Эрик Нордофф.

Что же мне надеть на свои первые в Голливуде пробы? К счастью, Брэнди и здесь помогла советом. У нее была на этот счет своя теория, которой она однажды уже поделилась со мной, когда я шла устраиваться в «Ледибойз». Теория эта заключалась в том, что надо выглядеть так, как будто тебя уже взяли на роль. «Как будто».

— Ты должна прийти в таком виде, словно это уже первый день твоей работы или съемок, — говорила она. — Ты должна полностью поверить сама, что работа у тебя в кармане.

Наряд был очень важной составляющей теории «как будто». Чтобы получить работу в «Ледибойз», я пришла в костюме Мадонны, когда она записывала альбом «Словно девственница». Что, надо заметить, было очень далеко от образа девственницы.

— Чтобы получить главную роль в «Нортенгерском аббатстве», — сказала Брэнди, — надо выглядеть как персонаж того, другого, фильма. «Эмма», кажется, да?

— Ты имеешь в виду фильм с Гвинет Пэлтроу? — рискнул спросить Джо.

Но как же я смогу быть похожей на Гвинет Палтроу с ее неменяющимся выражением лица, что бы она там ни играла, и одновременно показать, что я способна на большее?

— Надень вот это, — скомандовала Брэнди.

Вот так и случилось, что в половине седьмого утра, в Малибу, у дома Эрика Нордоффа, я стояла в полупрозрачной сорочке времен королевы Виктории, локоны обрамляли мое лицо (одна палочка бигуди, которую я не заметила, осталась на затылке, и я так и проходила с ней до обеда), а на ногах — плетеные греческие сандалии.

— О! — только и вымолвил Эрик Нордофф, открыв дверь и взглянув на меня. — Простите, я не хотел вытащить вас прямо из постели.

— Я очень люблю романы Остин, — проникновенно сказала я, заглядывая ему в глаза.

— А… Я-то, хм… решил, что это ночная рубашка. Очень… да… мило.

Да уж, голову на отсечение даю, милее не придумаешь.

— Подружка, с которой мы вместе снимаем дом, очень увлекается модой, — поспешила пояснить я. — Этот стиль будет хитом следующего сезона.

— Ну, я не очень-то разбираюсь в моде, — примирительно сказал Эрик Нордофф, — так что мне придется поверить вам на слово.

— Этот стиль будет называться «ночнушки днем». Или «дневные пижамы». Поверьте, за этим стилем — будущее.

Эрик кивнул.

— Пожалуйста, входите. — Он сделал приглашающий жест рукой, и я вошла в холл. Ну что ж, по крайней мере меня не выгнали.

Снаружи владения Эрика Нордоффа не могли привлечь любопытного взгляда. Высокая стена, поросшая засохшим плющом, отгораживала дом от настойчивых взглядов туристов, которые толпами приезжали в Малибу в надежде углядеть, как Том Хэнкс выходит на крыльцо или Мишель Пфайфер вытряхивает мусор. Но на самом-то деле с дороги вообще ничего не увидишь. Оставаться незаметным — вот основная цель, которую преследуют все те, кто здесь живут. Снаружи можно в лучшем случае увидеть двустворчатые двери гаража в массивной стене дома и по ним определить, что здесь живет небедный человек. Не более того.

Но стоило попасть внутрь, и сразу становилось ясно, чем этот «дом на побережье» отличается от того, в котором жила, например, я. Ни один нормальный таракан не дерзнул бы выползти на мраморные плиты этого холла (плиты, специально доставленные сюда из Италии, как я узнала впоследствии).

Меня сразу потрясло освещение. В центре виллы, выстроенной в средиземноморском стиле, был широкий внутренний двор с садом, открытый горячим лучам калифорнийского солнца. Цветы полыхали всеми оттенками, какие только можно себе представить во вселенской палитре. Аромат роз и жасмина дурманил голову, и это был сладкий дурман, вовсе не похожий на смесь кошачьей мочи и освежителя воздуха, к которому я уже притерпелась в Венис-Бич. В центре сада даже был фонтан, и его струи нежно подпевали воробушкам, прыгавшим у воды.

Все было так красиво. Красивый сад. Красивые цветы. Красивые птички.

Вдруг их милое щебетание разорвал неуместный здесь громкий и неприятный крик.

— Это Пикассо, — сказал Эрик. — Мой павлин.

Мы подошли к металлической клетке. Пикассо сидел на жердочке в дальнем углу и неприязненно поглядывал на меня глазами-бусинками.

— Не любит женщин, — пояснил Эрик.

«А я терпеть не могу павлинов», — ответила я мысленно, глядя на Пикассо с ответной неприязнью.

Но подумать только — фонтан, павлин! И столько цветов, что на их фоне померк бы даже голландский цветочный рынок. А ведь это еще только внутренний двор. Сперва я старалась сохранять невозмутимое выражение лица, давая понять, что бывала и не в таких местах на прослушивании, но дом Эрика Нордоффа оказался так прекрасен, что вскоре я обо всем позабыла и только ахала и охала от восторга, как ребенок.

— Я подумал, что нам лучше позавтракать в саду, — сказал Эрик.

— Здесь? — Я огляделась. Пикассо сидел на единственной жердочке, больше сесть было негде.

— Нет, в нормальном саду. Это же так, палисадник.

Что, еще один сад? Я последовала за Эриком по мраморному коридору, мы вышли и оказались позади дома. Мы стояли на огромной, идеально постриженной лужайке, такой ярко-зеленой, что сразу становилось ясно: чтобы достичь такого цвета травы в Калифорнии, сюда потребовалось перекачать половину реки Колорадо. Дальше шел широкий пляж. А потом — вода. Тихий океан. Простирающийся небесной голубизной до самого горизонта. И все это у подножия сада.

— Смотрите, дельфины! — закричала я, не в силах удержаться. Переливающиеся черные спины мелькали в волнах то тут, то там.

— А, да… — рассеянно бросил Эрик. — Все время плещутся в это время года. А на Пасху и в октябре приплывают киты. — Он даже не посмотрел на пируэты, которые вытворяли дельфины. — Хотите кофе?

Белоснежный стол был уже сервирован на двоих. Я села лицом к океану, Эрик разлил кофе по чашкам.

— Нет-нет, спасибо, — вспомнила я предостережение Брэнди.

— Вот и правильно, — сказал Эрик. — Мне бы и самому от кофе отказаться, я от него дерганым становлюсь, нервным. А впрочем, мнё нравятся люди, которые не спят на ходу.