Чтение онлайн

Всемирную известность принесла Старому Фэму созданная им белконика. Статью с изложением ее канонов Фэмоуз претенциозно назвал: «Белконоид умнее своего творца».

Неудивительно, что шокированные коллеги объявили белконику реакционной лженаукой.

Белконика была поставлена в один ряд с астрологией и алхимией.

Фэмоуз уклонился от полемики. И это еще больше раздразнило его противников. Старый Фэм презрительно молчал — год, другой.

Тем временем белконика говорила сама за себя.

С белконоидами, как фактом, уже ничего нельзя было поделать.

Число сторонников Старого Фэма постепенно возрастало, противники искали пути отступления. Лавинообразно ширился поток белконической литературы. Но в нем не было новых работ Фэмоуза.

Подозревали, что Старый Фэм копит силы, дабы одним махом уничтожить и без того поверженных в уныние противников.

Вот почему предстоящее выступление Фэмоуза вызвало ажиотаж.

«Ну что он еще готовит? — читалось на лицах ученых мужей, сидевших в первых рядах. — Не будет ли подвоха?»

Молодежь, заполнившая галерку, жужжала. Одни явились поглазеть на знаменитого старца. Другие жаждали присутствовать при битве гигантов.

Самые примерные мечтали приобщиться к чужой мудрости.

Аудитория притихла. Быстрой, чуть шаркающей походкой на кафедру вышел Старый Фэм и, не ожидая вступительных слов поднявшегося с места председателя, начал:

— Библейская сказка о всемогущем создателе рассчитана на легковерных. Нет, не божественная воля положила начало разуму, а сама природа…

— Это кощунственно! — перебил академик Экс. — Отрицать акт творения, предопределенность алгоритмического казуса может только… только…

— Договаривайте! — прогремел Фэмоуз. — Впрочем, у вас за душой нет ничего, кроме обветшалых догм. Отрицать эволюцию, основанную на естественном отборе, сегодня может только… только…

— Коллеги, не нужно реагировать на чисто эмоциональные факторы, — затряс колокольчиком председатель. — Старый… Гм-м… Профессор Фэмоуз так редко выступает перед нами, что…

— Можно продолжать? — холодно осведомился Старый Фэм. — Хотя в любую минуту я готов освободить вас, уважаемые и неуважаемые коллеги, от своего присутствия…

Угроза подействовала.

— Имейте мужество признать, что синтезированные нами белконоиды, при всем их преходящем несовершенстве, обогнали нас в интуиции, умении находить правильное решение вопреки логике, строить догадки, воображать. А их способность непроизводственно размножаться? Дешево, эффективно! И вот ведь что самое удивительное: они получают от этого удовольствие!

— Не хочет ли сказать уважаемый профессор, — вкрадчиво спросил аспирант Некто, воспользовавшись паузой, — что он и сам не прочь…

— Безусловно! — отрубил Фэмоуз. — Это единственная возможность выжить. Структура белконоидов проста и рациональна. А наша? Вот вы, молодой коллега, представляете свое устройство?

— Конечно, профессор, — с достоинством подтвердил Некто. — Если пожелаете, я сейчас же изображу укрупненную структурную схему…

— А неукрупненную?

— Но зачем?

— Да или нет?

— Это же триллион микроблоков! И потом, я же не проектировщик!

— Если память не изменяет, — с издевкой сказал Фэмоуз, — проектировщиков не существует. Еще тысячу лет назад перешли на машинное проектирование. Подумать только, мы не в состоянии себя спроектировать! Всецело зависим от машин! Незаметно утратили самостоятельность, функцию самопрограммирования и самоусовершенствования. А белконоиды, в отличие от нас, воспроизводят себя сами, причем во все возрастающих количествах. Что же касается темпов их самоусовершенствования… Сейчас я… Я продемонстрирую вам…

Аудитория напряглась, предвкушая кульминацию.

— Сейчас я продемонстрирую вам… — повторил Старый Фэм, и голос его преисполнился торжества, — белконоида, интеллект которого не только не уступает нашему, но в среднем на пятнадцать баллов выше. Я дал ему имя Человек.

— А что оно означает, профессор? — донеслось с галерки. — И где вы его откопали?

Старый Фэм вдруг смутился.

— Это древнее, чисто кабалистическое слово, — сказал он неуверенно. — Не ищите в нем смысла.

— Нет, вы не гомо сапиенс, Луи! Совсем наоборот…

— Хотите меня оскорбить, Милютин? — осведомился Леверрье ледяным тоном.

— Отнюдь! То же самое могу сказать о себе и о любом из нас.

— Значит, с человеком разумным покончено. Тогда кто же я, черт возьми?

— Гомо инкогнитас.

— Человек неизвестный?

— Точнее, непознанный. Мы постигли глубины Вселенной, но так ли уж много знаем о себе? Мозг гения и мозг кретина — даже под электронным микроскопом не обнаружишь разницы. А сколько таинственных явлений, связанных с нашей жизнедеятельностью, истолковано до смешного поверхностно!

— Вы всегда были чуточку мистиком, — сказал Леверрье назидательно.

— При чем здесь мистика?

— Писал же профессор Феллоу…

— Ох уж эти профессора, — перебил Милютин. — Все-то им ясно! Впрочем, я не прав. И среди профессоров встречаются думающие люди. Но прошу вас, Луи, не произносите при мне имени Феллоу. С ним у меня связаны, мягко говоря, не слишком приятные воспоминания.

— Вот как?

— Помните мои опыты с пересадкой памяти? Тогда Феллоу назвал меня гробокопателем, посягающим на духовные ценности умерших!

— Согласитесь, что у него имелись для этого э-э… некоторые основания. В затее с пересадкой памяти действительно было нечто… нечто…

— Довольно, Луи! Бог с ней, с пересадкой. Будем считать ее моей творческой неудачей.

— Вот видите. Но эта неудача позволила вашим противникам объявить вас идеалистом: мол, Милютин отрывает духовное от материального, сознание от мозга.

— Я пробовал заменить одну материальную основу другой. Впрочем, не стану оправдываться.

— На самом деле, мы отклонились от темы разговора. Так что вы имели в виду, упомянув о таинственных явлениях? Телепатию?