Чтение онлайн

Но иностранец уселся рядом.

— Я ваш… как это… дебитор… Обязательно буду погашать долг.

— Пустое, — ответил Данилкин. — Тридцать копеек сейчас не деньги.

Он закрыл глаза и привалился головой к окну. Иностранец же продолжал бубнить, что это долг чести, и если его лишат возможности расплатиться, то ему будет в высшей степени неприятно.

Данилкин молчал. Продремав четверть часа, инстинктивно разомкнул глаза, когда трамвай затормозил на его остановке. Вспомнив в последний момент об иностранце, он обернулся на ступеньке и крикнул:

— Гуд бай, мистер!

Но тот выскочил следом.

— О-о, вы говорите по-английски!

Савва Саввич по-английски не говорил, и вообще ему было не до разговоров. Он устал и хотел спать. Обо всем этом Данилкин не слишком вежливо сообщил иностранцу. Тот замахал руками.

— Я не хочу возлагать бремя… нет, как сказать по-русски… о-бре-ме-нять. Но нам попутно. О-о, минута!

На тротуар просочилась полоска света: дежурная булочная была открыта. В ней отоваривали хлебные карточки рабочим вечерней смены — неподалеку виднелась проходная завода.

— Будьте немножко подождать, — умоляюще произнес иностранец, — я хотел разменивать банкнот.

«Нашел дурака, — подумал Данилкин со злостью. — Стану я дожидаться!»

— Идите, — проговорил он вслух. — Только побыстрее, я спешу.

Но иностранец словно разгадал его мысли.

— Там… эта… как верно говорить… о-че-редь. Похраните, пожалуйста! Момент!

Вероятно, Данилкин и стоявший у его ног чемодан являли собой столь необычайное зрелище, что вышедший из-за угла постовой милиционер прямо-таки остолбенел.

Московская милиция делилась в то время на три характерные части. Первая — мужчины за пятьдесят, не подлежавшие отправке на фронт; вторая — списанные из армии по ранению или контузии; третья и, пожалуй, наибольшая — молодые женщины. Постовой принадлежал к первой. В нем легко было распознать старого солдата. Вероятно, он участвовал еще в русско-японской войне.

Ветеран продолжил обход, а Савва Саввич переминался с ноги на ногу, постепенно приходя в бешенство.

«Вот и делай людям добро! Меценат! Теперь болтайся тут из-за тридцати копеек!»

Прошло десять минут, пятнадцать… Из проходной поодиночке и группами выходили рабочие: окончилась смена. И снова появился милиционер. На этот раз он был преисполнен решимости.

— Предъявите документы, гражданин.

Данилкин привычно полез в карман и обмер: бумажник исчез…

«Неужели забыл на столе? А может, дома?» — лихорадочно соображал он, ощупывая карманы.

— Та-а-к… Нет, значит, документиков? А в чемоданчике-то что?

Данилкин начал путано объяснять, что чемодан не его, а иностранца, ехавшего с ним в трамвае и сейчас разменивающего сторублевку.

Милиционер слушал с недоверием.

— Ишь ты, сто рублей! Стибрил чемоданчик-то, признавайся!

— Да как вы можете! — задохнулся Савва Саввич.

Из булочной вышел иностранец. Данилкин бросился к нему, схватил за рукав клетчатого пальто.

— Не совестно вам! Из-за тридцати копеек я потерял полчаса, да еще…

— Вы сумасшедший! — на чистейшем русском языке воскликнул иностранец. — Что вам от меня нужно, я вас впервые вижу!

— Пройдемте, гражданин, — сказал милиционер Данилкину.

На краю тротуара близ булочной сохранилась с дореволюционных времен чугунная тумба. Когда-то извозчики привязывали к ней лошадей. Савва Саввич обхватил одной рукой тумбу, а другой вцепился в иностранца.

— Пойду только вместе с ним!

— Я атташе посольства, — заявил человек в шотландке. — На меня распространяется дипломатический иммунитет. Согласно международному праву дипломата нельзя арестовывать.

Вокруг стали скапливаться люди, выходившие из проходной.

— А может, он и не дипломат вовсе, а шпион!

— Разобраться бы надо, — послышались возгласы.

— Пойдемте и вы, гражданин хороший. Видите, что получается, — попросил милиционер. — Я в этом вашем… мунитете не смыслю. В отделении проверят и быстро вас отпустят. Стоит шуметь-то?

— Подчиняюсь насилию, — ледяным тоном проговорил дипломат.

За перегородкой в отделении милиции сидел лейтенант с подвязанной на черной косынке рукой.

— Так что, жулика пымал, товарищ начальник, — вытянувшись в струнку, доложил постовой. — Чемодан свистнул у кого-то и при задержании гражданину подсунуть хотел, да не на того нарвался. А документов при нем, при жулике-то, нету.

— Ваш паспорт, — обратился лейтенант к иностранцу. — О, дипломат… союзник… А чего вы со вторым фронтом тянете?

— Я могу быть свободен?

— Товарищ лейтенант, — взмолился Данилкин, — уверяю вас, чемодан его. Может, он действительно дипломат, но скорее всего, документы поддельные. Что понадобилось ему ночью на Бульварном кольце? Смотрите, не упустите диверсанта!

Лейтенант заколебался.

Две девушки в темно-синих беретах и серых гимнастерках, перетянутых ремнями, с любопытством прислушивались.

— Надо открыть чемодан, — предложила одна из них, — и посмотреть, что в нем.

— Ключа-то нет, — сказал лейтенант. — Взломать что ли?

— Рано взламывать, — возразила девушка-милиционер. — Если этот тип, — она кивнула на Савву Саввича, — увел чемодан, то ключ остался у владельца. Тогда придется ломать. Но прежде, на всякий случай, надо обыскать гражданина дипломата…

Иностранец возмущенно вскочил.

— Я протестую! Вы ответите за нарушение дипломатической неприкосновенности!

Но тут взорвался лейтенант. Он тоже вскочил и ударил кулаком здоровой руки по столу.

— И отвечу. Терять мне нечего, дальше фронта не пошлют!

У дипломата ключа не нашли, он оказался во внутреннем кармане меховой жилетки Данилкина. Уходя, иностранец оглянулся и — Савва Саввич мог поклясться в этом — подмигнул ему.

«Я пропал…» — подумал Данилкин обреченно.

— А вдруг взорвется? — сказала вторая девушка и отодвинулась.

Лейтенант приложил ухо к чемодану. Внутри было тихо.