Чтение онлайн

Следующие несколько дней Петя урывками слышал разговоры бабушек.

– Это все от вашей непролазной грязи! – кричала в трубку баба Роза. – Петю я к вам больше не отпущу, так и знайте! Что? У всех детей были вши? Меня не волнуют другие дети! Вы запустили Петечку! И на кого он сейчас похож? Не знаете? А я вам скажу – на беспризорника! Мне стыдно с ним на улицу выходить! Что? Вам не стыдно? Привезти его к вам? Да ни за что! Вы угробите ребенка! Доведете его до брюшного тифа! Или до туберкулеза! Что? Какой типун? Это мне типун на язык? Накаркаю? Да ваш дом, Евдокия Степановна, проще сжечь, чем отмыть. Да, да, сломать и новый построить. Может, у вас там не только «вошки», – баба Роза передразнила интонацию сватьи, – но и блохи! Или клещи! Или я не знаю, кто еще! Как же так можно было? Что? Да, согласна, хорошо, что вши, а не тики. Но это вас совершенно, совершенно не оправдывает! И не умаляет вашей вины! Господи, какие волосики у Петечки были! Какие кудряшки над ушками. А сейчас? На кого он похож? Я ж смотреть на него не могу без содрогания. Бедный мальчик. И так болеет, а теперь еще и лысенький… Как же я с ним в поликлинику пойду – это же неприлично. Что обо мне люди подумают? Стыд какой. – Баба Роза заплакала, не сдержавшись.

Петя слушал бабушку и почесывал затылок – от этой привычки он долго не мог избавиться.

– Ну что ты вошкаешься? – прикрикивала на него Евдокия Степановна, и Петя долго не мог понять, что это значит. Вшей с того случая у него больше не было, а почему баба Дуся вспоминает это «вошкаешься», непонятно.

Петя перечитывал письма, найденные в коробке из-под конфет, и удивлялся – эти две женщины всю жизнь оставались между собой на «вы» и лишь в редкие минуты, под водочку, под картошечку с капусткой, или в моменты общего горя или общей радости, переходили на «ты». Роза Герасимовна терпеть не могла панибратства, а Евдокия Степановна «блюла» приличия. У нее был собственный кодекс поведения и свои понятия о том, что принято, а что нет.

Баба Дуся уже плохо видела – катаракта на обоих глазах – и почти ничего не слышала. Мобильные телефоны отвергала с яростью.

– Пальцами я скорее наберу, – говорила она внуку, который дарил ей мобильный телефон. И набирала со старого стационарного телефона с огромным диском. Дозванивалась. Путалась, но дозванивалась. Разве что чудом.

– Петечка, уже второе мая, – кричала она в трубку, – надо к бабе Розе съездить!

И Петя вез бабулю на кладбище. Баба Дуся, полуслепая, с ходунками, шла к могиле. Отставляла ходунки и протирала могильный камень чистой белой тряпочкой, чтобы сделать приятное покойной сватье. Слепыми пальцами втыкала рассаду бархатцев.

– Бабуль, давай закажем, тут все сделают – и помоют, и посадят, – не раз предлагал Петя.

– Лучше меня никто не сделает, – отвечала Евдокия Степановна и следила за могилой не хуже, чем баба Роза за чистотой в доме.

Дважды в год – в день рождения и в годовщину смерти Розы Герасимовны – баба Дуся отправлялась на кладбище, одевшись в торжественное черное платье из гардероба покойной сватьи. Прикалывала брошь. С раннего утра, часов с пяти, хлопотала на кухне, готовя стол – чтобы, вернувшись, отметить, помянуть. Петя должен был присутствовать – никаких отговорок баба Дуся не принимала.

– Бабуль, я вечером заеду, у меня работа, – объяснял Петя.

– Какая такая работа? – удивлялась бабуля. – Ты забыл, какой сегодня день?

И Петя понимал, что работать все равно не сможет – баба Дуся грозила самыми страшными проклятиями. Он доводил Евдокию Степановну до могилы сватьи, усаживал на скамеечку и помогал достать из сумки гостинцы – конфеты, хлеб, наливку. Конфеты баба Дуся обязательно раскладывала по углам участка, ставила рюмку с наливкой и принималась обстоятельно докладывать сватье о последних событиях в своей и Петечкиной жизни. Рассказывала про яблоки, картошку, про то, что у соседки коза потерялась. Евдокия Степановна плакала, просила прощения, ругалась, ссорилась, мирилась, смеялась, вспоминала старые обиды и попрекала через слово:

– Зачем же ты умерла? Вот жила бы сейчас и все бы видела. А то мне приходится тебе все рассказывать. Вот что тебе не жилось-то?

Здесь, на кладбище, баба Дуся всегда была со сватьей на «ты». И не могла ей простить, что та ушла так рано….

– Ты ж со своими врачами здоровее меня была! – возмущалась баба Дуся. – И лекарства глотала, какие мне и не снились. Дорогущие! И что? Помогли тебе эти лекарства? А я говорила – нечего на них деньги тратить. Вранье сплошное. А я вот в памперсах хожу. Ты ж небось и не знаешь, что это такое. Очень удобно, я тебе скажу. Жаль, что ты не попробовала. Как пеленка, только стирать не надо. На три часа хватает. Вот придумали такие клеенки под задницу, а зрение мне не могут исправить. Не придумали еще. Говорят, я наркоз не выдержу. Смешные они, врачи. Сколько мы с тобой выдержали, что ж, наркоз бы их не перенесли? Уж чего мы с тобой только не переносили. А от твоей болезни лекарства еще не изобрели. Все обещают…

– Дорогие друзья! А вот у нас и сюрприз! Пожаловали к нам нежданные-негаданные гости – цыгане! Кто цыган-то заказывал? Вот сейчас начнется настоящее веселье – будем петь и плясать. Давайте поприветствуем наших артистов, которые будут исполнять свадебные частушки!

Запевай, цыганочка! А мы подпоем!

С неба звездочка упала на прямую линию, меня милый переводит на свою фамилию! Эх! Ох!

Не в микрофон:

– Что? Что пропало? Банка с деньгами? Нет? Праздник? Позор? Почему позор? Цыгане поют частушки? Ну, поймите, тут совсем не моя вина. Других костюмов для артистов не было – все заняты. Да, сейчас пик свадебного сезона. Что осталось, то и предложили. Хорошо, хоть цыганские были. А от гаданий и цыганских романсов молодые сами отказались. Они частушки захотели. А русские народные костюмы у нас на другую свадьбу уехали. Да, там все в таком стиле – с бубенцами. Те молодые даже тройку лошадей заказали и скоморохов. И заказывали заранее. Мама невесты, прекратите истерику! Ничего не пропало! Все веселятся! Это же смешно – цыгане поют частушки. Да вы посмотрите на артистов, они же русские! Вон та, главная, цыганка – она Иванова по паспорту! Да, я сам видел! И у нее за плечами хоровое училище! Частушки – ее специальность. Согласитесь, поет она хорошо. Согласны? Ну так что вы претензии предъявляете? Тетя невесты, а вам что не так? Политические частушки? Где? У кого? Про Крым? Так кто же знал, что так все обернется? Что ж теперь, частушки переделывать? Вы знаете, сколько лет мы их поем? И ничего. И дальше петь будем! Какие у вас еще претензии? Почему бабья жизнь тяжелая? И почему милый изменил? Тетя невесты, это шуточные частушки. Понимаете? Шуточные. Ну хотите, мы сейчас все прекратим. Хотите? Нет, не я придумывал частушки. Кто? Не знаю. Народ придумывал! Да, наш русский народ! Да, я тоже по паспорту русский. Не похож? Ну хорошо. Еврей я. И по маме, и по папе. Что? Вы сразу догадались? Я очень за вас рад. Почему я тамадой работаю? Позорю нацию. Вот, судьба так сложилась. Да не придумывал я эти частушки! Нет, мне срочно нужно выпить. Не могу больше. Девушка! Да, вы! У вас там еще в бутылке осталось виски, которое притворяется кока-колой? Отлично. Дайте хлебнуть. Да не нужен мне бокал. Уже не нужен. Спасибо. Что случилось? Иванова, Танька! Гости «Шмеля» требуют! Спой им! Да, я знаю, что ты не Михалков. Пожалуйста, Танюш, умоляю, спой что-нибудь политкорректное. Что, тетя невесты? Да, она может спеть «А напоследок я скажу…». Танюш, дай мне три минуты, умоляю. Я хоть выйду, покурю.

Баба Дуся выбрала себе место на краю стола, почти у входа, чтобы поставить ходунки.

– Что вам налить? – спросил официант.

– Водки, – велела баба Дуся.

Вообще-то она не официанту ответила, а просто приказала. Слышала все хуже. Приходилось кричать. От слухового аппарата баба Дуся отказывалась наотрез.

– Бабуль, все хорошо? – подошел к ней Петя.

– Что?

– Баб Дусь, это я, Петя!

– Петя? – Баба Дуся уставилась на внука слепыми глазами. – Что-то не похож.

Бабуля, хоть и с двойной катарактой, как всегда, углядела самую суть – Петя действительно был сам на себя не похож. В костюме, чисто выбритый, подстриженный, как призывник перед срочной службой. Ксюша твердила, что он должен сбрить бороду и привести себя в порядок. Тетя Люба была против, считая, что отросшая щетина, которая, однако, недотягивала до того, чтобы называться бородой, придает Пете солидности и возраста.

– А то ты будешь выглядеть старше! – кричала тетя Люба племяннице. – Лена, что ты молчишь? Тебе как больше нравится – бритый или нет?

– Как молодые решат – так и будет, – покорно отвечала Елена Ивановна, которая в последнее время стала слезливой и превратилась в тень почти в буквальном смысле слова – ходила на цыпочках, говорила шепотом. Тетя Люба, напротив, то и дело срывалась на крик и истерику, причем по любому поводу. Вот теперь спорила с Ксюшей, положена ли жениху щетина. Жених в этом обсуждении не участвовал, заняв позицию Елены Ивановны – как Ксюша решит, так и будет.

Рано утром Петя, поддавшись неведомому порыву, поехал к бабе Дусе. Но сначала зашел в парикмахерскую «Локон». Теперь, конечно, салон. И не «Локон», а «Стиль». Но раньше это была обычная парикмахерская, куда Евдокия Степановна, когда приезжала в город, ходила краситься и делать «перманент».