Чтение онлайн

После сотого раза это уже перестало быть смешным.

Для меня — тридцатичетырёхлетнего одинокого сертифицированного бухгалтера, которому до партнёрства в крупной фирме оставался всего год, — единственными по-настоящему неизбежными вещами в жизни были хроническая зависимость от кофеина в сезон налоговой отчётности и моя в основном доброжелательная семья, вечно недовольная моими жизненными выборами.

Большинство людей не понимали, что я люблю свою работу. Мне нравилось, как Налоговый кодекс США выстраивался в чёткую систему и всегда давал правильный ответ — нужно лишь знать, какой вопрос задать. Работа с налогами была сложной, но в ней царили порядок, логика и последовательность — то, чего редко встретишь в остальной жизни.

А больше всего мне нравилось то, что я хорошо делала своё дело. Ощущение, что очень немногие способны справляться с моей работой так же успешно, как я, было почти опьяняющим.

Но в тот вечер, когда моя жизнь пошла кувырком, я впервые за долгое время усомнилась в своём выборе. Шёл разгар налогового сезона — и всегда это было самое тяжёлое время года, но в этом году всё оказалось хуже обычного. В основном из-за одного кошмарного клиента.

Фонд Уайатт имел самый крупный бюджет из всех организаций, с которыми мне доводилось работать. В знак доверия от Эвелин Андерсон, партнёрши в Butyl & Dowidge, которой я чаще всего подчинялась, мне поручили это дело вести одной. Хорошая новость. Плохая заключалась в том, что уже через несколько часов стало ясно: Уайатт — самый неорганизованный клиент из всех, что у меня были.

Фонд Уайатт был, говоря словом, которого вы точно не найдёте в Налоговом кодексе, полным бардаком. Совет директоров не имел ни малейшего понятия, как управлять некоммерческой организацией, а финансовый директор не мог выполнить даже простейших указаний. Он присылал мне новые документы каждый день — часть относилась к годам, про которые я уже сказала, что IRS они не интересуют, а многие просто невозможно было свести с другими отчётами.

У меня оставалось меньше трёх недель, чтобы всё завершить и отправить отчётность Уайатта в IRS. И это не считая всех остальных моих дел, которые лежали без движения.

Я умела много работать. Но, даже будучи бухгалтером, я оставалась человеком. И была близка к срыву.

Я скучала по тому, как танцевала у себя в квартире в Лейквью под песни Тейлор Свифт. Я скучала по времени, проведённому с Грейси, моей капризной кошкой. А больше всего я скучала по своей кровати. Особенно по тем временам, когда удавалось проводить в ней хотя бы семь часов каждую ночь.

Тем утром я вышла из квартиры чуть раньше, чтобы успеть разобрать другие дела до того, как придут очередные ежедневные послания от Уайатта. Я так долго смотрела в таблицы Excel, что, когда телефон завибрировал от серии сообщений, я едва не подпрыгнула на месте.

Я порылась в портфеле, пока не нашла телефон, надела очки. Сняла я их ещё несколько часов назад — слишком долгое сидение перед экраном размывало зрение. Мне давно пора было к окулисту, но это могло подождать до окончания налогового сезона. Как и всё остальное, что хоть как-то относилось к заботе о себе.

Я улыбнулась, увидев, что сообщения пришли от моей лучшей подруги Софи. Последние две недели она каждый вечер заезжала ко мне домой, чтобы покормить Грейси и забрать почту, пока я работала по-нечеловечески много.

Софи: Королева Грейси накормлена, а

твоя почта лежит на своём привычном

месте на кухонной стойке.

И ещё, Грейси просила передать,

вернёшься ли ты скоро домой.

На кошачьем, разумеется.

Она переживает, что ты

слишком много работаешь.

Я улыбнулась. Софи была так добра ко мне. Я посмотрела на часы и увидела, что уже половина седьмого.

Чёрт.

Если я не хотела опоздать на ежемесячный ужин с семьёй, нужно было выйти из офиса в ближайшие десять минут. А я даже близко не закончила то, что планировала сделать сегодня.

Амелия: На самом деле сегодня у меня

ужин с семьёй.

Передай Грейси от меня извинения?

Софи: Думаю, она тебя простит.

Она же кошка.

А вот я не кошка, и меня волнует,

что ты работаешь допоздна.

Ты в порядке?

Не совсем, подумала я. Но сваливать весь свой стресс на Софи я не собиралась. У неё самой забот полон вагон: помимо того, что она мама двойняшек, её муж-адвокат вот уже три недели находился в Сан-Франциско на допросах. Она отлично знала, что такое безумные нагрузки, — ей незачем было слушать мои жалобы.

Амелия: Я в порядке. Просто занята.

Скажи Грейси, что надеюсь быть

дома к половине десятого.

Погладь её за меня и скажи, что мне жаль.

Софи: А ужин у вас сегодня там,

где ты хоть что-то сможешь поесть?

Амелия: Сегодня итальянский

ресторан, так что, надеюсь, да.

Я с колледжа придерживалась пескетарианства, а в аспирантуре у меня появилась непереносимость лактозы, так что молочные продукты тоже были под запретом. Но с тех пор как восемь лет назад у моего брата Адама родились близнецы, про мои пищевые ограничения на семейных встречах обычно вспоминали в последнюю очередь, если вообще вспоминали. Из-за детей выбирать приходилось только демократичные рестораны с детским меню и высоким уровнем шума, а папа слишком любил красное мясо, чтобы идти куда-то, где его не подавали.

Ну да ладно. Я ведь была единственной в семье без пары. И без детей. В интересах всеобщего согласия я обычно просто подстраивалась под желания остальных. Может, это проявление моей «средней дочери», но избегать лишних волн было моим стилем столько, сколько я себя помнила. Иногда везло, и родители выбирали итальянский ресторан, где хотя бы было несколько паст без мяса и сыра, — как сегодня. Если не везло, ужинать приходилось уже дома.

Как по команде, в этот момент мой желудок издал комически громкий урчащий звук.

Софи: Я взяла китайскую еду для детей.

Они начинают капризничать, так что

я скоро отвезу их домой, но оставлю

для тебя в холодильнике овощную

лапшу ло-мейн.

Амелия: Ты просто лучшая, Софи.

Когда Маркус возвращается

из Сан-Франциско?

Софи: Его последний допрос в четверг.