Чтение онлайн

Звонит телефон. 20.01.

– Привет, мама.

– Здравствуй, дорогая. Прости, что опоздала.

– Ничего, – отвечаю я. – Как ты?

– Бедро разболелось, но я тебе плакаться не буду. Вся в делах. Вчера ходила к Лиз, которая живет напротив, и мы ели рогалики с черной смородиной. Или с изюмом? Еще я вязала для аукциона в благотворительном центре. Азалии расцвели. Я их перегноем подкормила. У мистера Паркера на брюшке сыпь. Наверное, от жары.

Наверняка все остальные коты на маминой улице ржут над ее животиной. «Эй, Паркер, – надсмехаются они, – мамофка сегодня мафала тебе бвюфко?»

– Может, ему полезнее спать на твердом холодном полу, а не с тобой в кровати?

– Очень смешно, дорогая. Мистеру Паркеру нравится спать в кровати. Сегодня в церкви все про тебя спрашивали.

Сегодня ей понадобилось целых 15 секунд, чтобы дойти до этой части. Обычно я слышу про церковь в первые 10 секунд.

– Я тут с Софи говорила… Помнишь Софи из соседнего дома? Итальянку? Ей в прошлом году удалили бородавку.

– Бородавку помню.

Эта бородавка была событием года.

– Не поверишь, что случилось с преподавательницей йоги дочки ее двоюродной сестры. Едет себе спокойно с маленьким сыном по улице, вниз по крутому склону, а внизу горит красный цвет, и… ну просто невозможно, ну правда, кошмар какой… Там, внизу, был припаркован трейлер, прямо на светофоре, и вот она едет, едет – и тормоза отказывают! Отказывают! Представь, ужас какой, врезались в зад тому трейлеру, и их раздавило в блин, обоих, а оба в жизни ничего плохого никому не сделали. Вот видишь, говорила же, у всех должны быть внедорожники, а не малюсенькие японские машинки. Кстати, всё хотела спросить: от суши бывают глисты?

– Ты когда-нибудь ела суши?

– Нет, дорогая, но в детстве мы только селедку и ели, а это почти одно и то же.

Рассказав свою плоскую как блин историю, мама желает мне спокойной ночи. Теперь сплетня вернется в свою ячейку, и стоит кому-нибудь в церкви заговорить о новых тормозных колодках, японских автомобилях, горных лыжах, наркомании, пешеходных переходах, бурях, обрывающих линии электропередачи, крикете на заднем дворе, суши или покупке средства от сорняков, она будет готова.

Настоящая трагедия всегда скрыта от нас. Каждый год мы празднуем юбилеи. И точно знаем, в какой день их отмечать: день рождения, день поступления на новую работу, день, когда познакомились с супругами, годовщина свадьбы родителей, именины племянников и племянниц. Счастливые даты и день переезда в новый город. День, в который умер щенок, любимец семьи. В этом году исполнится 27 лет с того дня, как умер наш.

Но все мы проживаем и день, тоже памятный для нас, однако его дата неизвестна. Этот день, возможно, будут помнить хотя бы некоторое время, и, если вы чем-то отличились в жизни, в этот день кто-то будет плакать или покупать розы, или с утра до вечера лежать в кровати, или напиваться в баре, начав с крайнего напитка на верхней полке слева и двигаясь вправо. Если вам до такой степени плевать на экологию, что у вас есть место для могилы, этот день указан с правой стороны надгробия. Я часто задумываюсь, какой день станет моим.

Мой отец умер 21 апреля 1989 года, когда мне было семнадцать, и, к своему счастью, не застал мамины ящички и их содержимое. Он умер, как жил, разочарованным. Разочарование витало вокруг него, как газ, от которого во рту появлялся горький металлический привкус.

Оно начало усиливаться в преддверии сорокалетия, когда он вдруг осознал, что никогда уже не отправится в путешествие вокруг света, не станет лучшим игроком на поле Эссендонского футбольного клуба, не вырастит сына, который будет носить его имя, не начнет собственного дела, используя в качестве кабинета комнату для гостей, и, наконец, не попадет на обложку «Тайм». Есть люди, которые прекрасно чувствуют себя в оболочке среднестатистического человека, проживая среднестатистические жизни, а есть те, что презирают усредненность, восстают против нее и готовы сделать что угодно, лишь бы ощутить себя другими, особенными. Мой отец был из последних, однако для борьбы ему не хватало мужества и воли или просто не было предлога, и постепенно теплая вода поглотила его, убаюканного плеском волн.

Он никогда не выходил из себя и даже не ворчал. Он просто плыл по течению и постепенно достиг такой степени прозрачности, что можно было находиться с ним в одной комнате, а его как будто рядом и не было. Это наводило жуть на ребят с нашей улицы. У всех остальных были грубые, громкоголосые отцы с пивными животами. Неважно, были ли они в приподнятом или дурном настроении, их присутствие всегда ощущалось. Мой отец при нужном освещении просвечивал насквозь, и мне нередко хотелось протянуть руку и потрогать его, убедиться, что он действительно существует. Он вздрагивал, робко улыбался и трепал меня по волосам. Умер он, как жил. С каждым днем он становился всё бледнее и тоньше, пока вовсе не исчез. Его дыхание становилось легче и реже, словно здоровье не ухудшалось, а шло на поправку.

20.20. Очередь Джил. Сестра – моя полная противоположность. Жгучая брюнетка, а я блондинка; кудри до плеч, а у меня волосы длинные и прямые. Мягкие, женственные изгибы и роскошный бюст в противовес моей угловатой костлявости. На 5 сантиметров ниже ростом. В отличие от меня, Джил живет не в кирпичной клетушке, похожей на тюрягу, а в элегантном бунгало в калифорнийском стиле в Хэмптоне, в двух шагах от пляжа. Ее дом наполнен свежими цветами, ароматическими свечками и запахом жареного мяса на ужин, а ее жизнь похожа на вырезку из интерьерного журнала. Я всегда знала, что хочу стать учительницей. Джил же как будто проспала все старшие классы, кое-как сдала экзамены и вышла в мир, моргая от ослепившего ее яркого света. Устроилась в банк на не требующую навыков работу и там познакомилась с Гарри. Он был старше ее, карабкался по карьерной лестнице и горел желанием завести семью. Лишь после рождения первенца туман в голове Джил прояснился. Гарри-младший оказался визгливым младенцем с непрекращающимися коликами, но для Джил материнство стало чем-то вроде олимпийского вида спорта. Рождение следующих двоих, Хилари и Бет, лишь подтвердило это. Наверное, это Джил следовало назвать Грейс. Она готовит блюда французской кухни в чугунных кастрюльках и замораживает несъеденное; делает компост из пищевых отходов для удобрения огородика, где выращивает пряные травы, и шьет комплекты скатертей и салфеток. Джил на добровольных началах работает в школьной столовой, а на дверце ее холодильника висит фотография африканского мальчика, который живет на благотворительные взносы их семьи. Еще одна ее благотворительность – звонок мне каждое воскресенье.

– Привет, Грейси. С мамой разговаривала?

– Угу.

– Она сегодня плохо себя чувствовала, Грейси. Ты бы ей хоть иногда звонила. Она с нами не вечно будет.

– Угу.

Часы показывают 20.21. Вот сейчас… сейчас.

– Чем-нибудь занималась?

– Нет.

– А мы все в делах. Гарри через пару недель едет в Китай. Пригласили выступить на международной банковской конференции.

Невероятно. Муж моей сестры с нее ростом, 167 сантиметров, и у него почти такая же фигура, включая бюст. Мистер Крутой Начальник слишком занят, чтобы погулять с детками хотя бы полчасика. На голове у него седые завитки, жесткие, как проволока, – как будто с лобка пересадили. Руки пухлые, розовые, наманикюренные. Всегда ходит в костюме. Мысль о том, что кто-то по собственной воле захочет слушать его выступление, не укладывается у меня в голове. Видимо, речь идет о китайских больных бессонницей. А может, о международной конференции для дебилов в дорогих галстуках.

– В Китай, говоришь? А ты поедешь?

– Вот думаю. Это всего на неделю, дети могут у друзей пожить. Наверняка с ними всё будет в порядке. Даже пойдет им на пользу.

– Привезешь мне счеты?

– Конечно. Хилли хочет с тобой поговорить, – говорит Джил, и я слышу, как она передает трубку.

Хилли – моя племяшка. Я отказываюсь называть ее Хилли (сокращение от Хилари и эгоманиакальная комбинация имен «Джил» и «Гарри» [4] ). Для меня она Ларри. В отличие от Гарри-младшего и Бет, которые пошли в маму – пухлые, темноволосые и с неопределенными творческими наклонностями, – Ларри напоминает меня в ее возрасте: сплошные длинные конечности, как у новорожденного олененка. Кроме того, она неряха, презирает модные журналы и остра на язык.

– Привет.

У нее тихий, тоненький голос. Мама слушает.

– Привет, Ларри, – говорю я. – Как жизнь?

– Как называется бумеранг, который вернулся?

– Не знаю. А как?

– Бумеранг.

Слышу, как Джил говорит: «Хилли, ты что, рассказываешь тете Грейс ту дурацкую шутку про бумеранг?» Стук – телефон куда-то тащат, наверное, Ларри несет его в свою комнату.

– А как называется бумеранг, который не вернулся?

Я не против того, чтобы выслушать дурацкую шутку про бумеранг, главное, чтобы она не слишком затянулась.