Чтение онлайн

Отплытие «Мироку-мару» должно было состояться через восемь дней. Совершенно случайно при нем оказался паспорт. Как будто он бессознательно предвидел бегство с Аои. Впрочем, отправляясь к ней на свидание, Мицуру постоянно лелеял в себе романтическую мечту отправиться в изгнание в какой-нибудь заморский город. Но эта мечта никогда не сбывалась, и он возвращался в дом на обрыве, возвращался к Мисудзу. Он не мог вспомнить, почему прихватил паспорт, отправляясь в Киото. Но подумал, что надо воспользоваться случаем. Короче, именно потому, что он неожиданно взял с собой паспорт, ему и впрямь захотелось отправиться в плаванье на «Мироку-мару». Если бы ради того, чтобы попасть на борт корабля, ему пришлось тащиться обратно в Токио, не исключено, что их отношения с Аои были бы прекращены с помощью денежной компенсации. Вряд ли Мисудзу, увидев, что он достает из ящика паспорт и собирается вновь уехать, отпустила бы его просто так, за здорово живешь. Она бы наверняка разоблачила надуманные алиби, которыми он до сих пор ухитрялся усыплять ее постоянные подозрения. И если бы она приперла его к стенке, ему бы пришлось все выложить начистоту. В результате дом на обрыве вновь превратился бы в санаторий, где супруги исподтишка терзают друг друга.

Значит ли это, что черные сетчатые колготы разделили его судьбу надвое?

На танцплощадке в толпе слипшихся в ком танцующих пассажиров заметно выделялись Татьяна, в жилах которой текла кровь северных охотничьих народов, и Брюс Ли. Заметив Самэсу, он шепнул ему:

– Здесь невозможно говорить, давай спустимся в трюм!

Брюс Ли со своей свитой занимал два смежных номера люкс на седьмой палубе. С веранды номера можно было напрямую пересесть на спасательную шлюпку. Достаточно было спуститься на лифте на два уровня ниже, чтобы попасть в бассейн, салон, танцплощадку и казино. Ресторан, кинотеатр и библиотека на четвертой палубе, главный вестибюль на третьей – сюда пассажиры входят, поднимаясь на корабль, и отсюда сходят на берег. Эта палуба, на которой располагается экономический центр корабля – бухгалтерия и банк, а также справочное бюро, из окошка которого эконом Икэда, шныряя глазами, следит за пассажирами, все равно что пуп корабля. Пуп окаймляют пассажирские каюты, а в кормовой части располагается грузовой отсек трюма. Центр корабля – между третьей и пятой палубой. Выше шестой – престижные «городские кварталы», ниже второй палубы до палубы В2 – так сказать, предместье, район для людей попроще. Так что получается: наверху – элитное жилье, а внизу – заводы, электростанции, склады и тому подобные обиталища простонародья.

Спортивная палуба и палуба-солярий, расположенные в верхних «кварталах», на свежем воздухе, точно парковая зона: для пассажиров из «предместья» это излюбленное место свиданий, прогулок и размышлений. Чем ниже спускаешься на корабле, тем труднее дышится. Поэтому у «нижних» пассажиров время от времени появляется неодолимое желание подняться на верхнюю палубу. Циркулирующий внутри корабля сухой, пропахший мазутом воздух, прошедший через пыльные вентиляционные отверстия, только усиливает тошноту, вызванную качкой. А воздух, в меру влажный, насыщенный солоноватым запахом моря, возбуждает аппетит, особенно по утрам.

Спустились на лифте до палубы В2, на которой располагался зал для фитнеса, но Брюс Ли сказал:

– Давай еще ниже. – Поэтому Самэсу пришлось нырнуть в дверь с надписью «Private» [22] и, пройдя по коридору с каютами экипажа, довести его до аппаратной машинного отделения.

Оператор Окадзима приветствовал Брюса Ли так, точно уже был с ним знаком, и предложил ему самый чистый стул. Рассмотрев календарь с голыми красотками, которым моряков каждый год потчует нефтяная компания, Брюс Ли сказал: «Дай-ка чем-нибудь заткнуть уши!» Он сунул то, что ему выдал Окадзима, в уши, и, сделав знак Самэсу, стал спускаться в машинное отделение. Пройдя вдоль узкого прохода «вечнозеленого рая», в котором царили сорокаградусная жара и шум в девяносто пять децибел, не обращая внимания на пятна от машинного масла, появившиеся на белой накрахмаленной рубашке, покрикивая резким голосом, заглядывая по углам, он, казалось, чего-то искал.

Проблуждав минут десять, он вернулся в аппаратную, пожал руку Окадзиме и с удовлетворенным видом тем же путем отправился назад.

У Брюса Ли оказался ключ от четырехместной каюты на палубе В1, он открыл дверь и поманил Самэсу внутрь. Завалившись на нижний ярус двухъярусной койки, он улыбнулся, точно о чем-то вспомнил, и пробормотал:

– Представляю, как мерзко просыпаться в трюме. Выползаешь из сырой постели, рыгая мазутом, и идешь в общий гальюн, чтобы отосраться после несварения. Славно было бы запереть в трюме этих кичливых господ с верхних палуб! Последний негодяй исправится, если его приковать к машинному отделению. А оператор, однако, забавный малый! Он ведь здесь потому, что это ему нравится. Вот уж кто умеет держать удар! Я искал, нет ли еще кого-нибудь, кто живет в трюме, но, кажется, никого. Думал, отыщу хоть парочку нелегалов!

– У нас на борту нет нелегальных пассажиров!

– Вот что, молчи и слушай, третий помощник капитана! Корабль – своего рода модель классового общества. Пирамида с капитаном на вершине. Взгляни на этот корабль в разрезе, и все сразу станет ясно. Капитан занимает самое высокое место. Высокопоставленные пассажиры и богачи располагаются на комфортном возвышении, надежно удаленном и от вибрации двигателя, и от мазутного зловония. Увы, этим господам не дано на себе ощутить буйную мощь корабля и морской стихии. Живущие в трюме механики, грузчики, нелегальные пассажиры спят, подложив под голову пульсирующее сердце корабля, и ощущают, как за несколькими сантиметрами стальной обшивки колышется море – мать. Да здравствует трюм!

Самэсу вежливо выслушивал рассуждения Брюса Ли, но они вгоняли его в сон. Допустим, корабль – это классовая пирамида, so what? [23] Сделать корабль плоским, как лист лотоса? Оставляя в стороне классовый состав экипажа, он был убежден, что пассажиры делятся на тех, кто копит, и тех, кто тратит.

– Мистер Ли…

– Зови меня просто Брюс.

К такому он еще не был готов, поэтому решил употреблять при обращении вежливое японское «сан».

– Почему же вас, находящегося с классовой точки зрения на самом верху, тянет вниз, в трюм?

– Потому что в трюме нет жалких мелких буржуа, напяливших на себя смокинги и вечерние платья. Потому что сюда не забредают рабские душонки, принимающие корабль за площадку для светской тусовки.

– Брюс-сан, разве вы не тот, кем мечтают стать все эти мелкие буржуа?

– Я предпочитаю сновать между верхами и низами. Убедившись, что и здесь, увы, скучное классовое общество, я теперь размышляю над тем, как мне действовать дальше. В данный момент я вынашиваю идею революции. Самэ, ты любишь революцию?

Таким тоном, точно спрашивает, любит ли он жареного цыпленка.

– В данный момент у меня нет особых причин для недовольства, хотя, конечно, моя личная жизнь могла бы сложиться и получше. Но как-то не прельщает революция, которая все переворотит вверх дном. Уверен, любой предпочтет, чтоб все оставалось по-прежнему.

Брюс Ли высокомерно хмыкнул.

– Вранье, что голытьба бросается в революцию, потому что ей якобы нечего терять. Самые упрямые консерваторы – это именно бедняки, особенно японские, которых, впрочем, вернее будет назвать прибедняющимися. Мудрый властитель рассуждает – раздадим богатства обездоленным, чтобы еще прочнее укоренить их в системе. Тогда бедняки, подобно тебе, станут подсчитывать баланс, что они потеряют и что приобретут, и сообразят, в чем их выгода. Но в современном мире пропасть между бедными и богатыми постоянно расширяется. Остается только роптать. Революция дробится, специализируется. Женщины, геи, малочисленные народы, иммигранты, матросы – у каждого своя революция. А капитализм, пожирая эти псевдореволюции, становится все тучнее. Революция – это своего рода игра. Бедняки и жертвы угнетения вступают в игру, обольщенные принципами свободы и равенства. В результате их ловко обводят вокруг пальца. Вот почему все эти бессчетные революции в Америке, Азии и Африке терпят поражение.

– Какая же революция будет иметь успех?

– Революция, которая не знает ни побед, ни поражений, у которой даже нет никакой цели. Такой была Великая культурная революция, перетряхнувшая Китай, когда Мао Цзэдун подстрекал желторотых юнцов, не знавших, куда девать свои силы. В то время я учился в младшей школе, но то, что происходило по ту сторону Тихого океана, сильно меня будоражило. В Великой культурной революции бурлила сила хаоса, чуждая расчетам о потерях и убытках. Меня завораживала мощь хаоса. В революции, по сути, нет цели. Если повернуть течение Хуанхэ и Янцзы, китайские крестьяне перейдут на другие земли и там начнут снова пахать – именно такое, согласное с природой действие и является революционным. В революции не стоит вопрос – победить или проиграть. Всего-навсего – опрокинуть устоявшееся общество, призвав на помощь естественную ярость. Все разрушить, как землетрясение или тайфун, чтобы в результате остались лишь руины и небесная лазурь, вот о какой революции я мечтаю.

– Но очаги землетрясения разбросаны по всей Японии. А тайфуны обычно приходят со стороны Восточно-Китайского моря.

– Судьба Японии накрепко связана с землетрясениями и тайфунами. Стихийные бедствия выполняют здесь роль революции. Но как же скучна страна, в которой не бывает ни революций, ни классовой борьбы!

– Все мы привычные к скуке. Наш кошмар – это неудачно затеять революцию и угодить в тюрьму. Ведь тот, кто жаждет быстрого обогащения, чаще всего сваливается на самое дно нищеты. Кому захочется революции, зная, что в любую минуту можешь все потерять из-за стихийного бедствия?