Чтение онлайн

Бывший тесть всё подкармливает бывшую подругу своей дочери. Он ей явно рад, хоть после пары рюмок объятия его становятся совсем не отеческими.

– Может хоть сальца кусочек? – предлагает он очередную тарелку и выдвигает убедительный довод: – Сам солил.

– С чесноком? – придирчиво осматривает покрытый красным ободком нежнейший ломтик сала Наденька. – А то у меня ещё сегодня встреча.

Она поднимает на меня глаза. Если со мной, то я вряд ли замечу хоть какой-нибудь запах после ударных порций хрена, перца, горчицы, на которые с удовольствием налегаю.

– Нет, нет, чеснока тут даже в пельменях нет, – улыбается ей Ефремыч. – Аллергия у меня на него. С детства.

Ещё один неопровержимый аргумент. Умеет он добиваться своего. И Наденька кладёт в рот тонюсенький кусочек так красиво, что даже я плотоядно сглатываю. А раскрасневшийся Ефремыч целует Наденькину благословенную ручку.

И разговор плавно уходит в детство. Причём в Светино. Как умерла её мама. Наденька кивает. Да, она в курсе, тогда они уже учились со Светой в университете. Именно тогда эта девочка «из ниоткуда» и вцепилась в неё мёртвой хваткой. Это Светке с доходами Ефремыча было легко. А Надя подрабатывала, где могла, чтобы оплатить своё обучение.

У них на двоих прошлого определённо больше. Когда я познакомился с обеими подружками, жена Ефремыча уже умерла, а Светка уже перешла с травки на то, что покрепче.

Они мило беседуют, а я тупо надираюсь. Уйду в астрал, зависну у Ефремыча на все выходные, и никакая Наденька мне будет не страшна. Пусть едет по своим делам без меня.

И никакая девчонка, так глупо подарившая мне свою девственность, меня здесь тоже не достанет. Даже не буду думать, как грубо в неё ворвался, как ей, наверное, было больно, как я сдуру ничего не понял… Чёрт!

Всё, не могу о ней. Я в прошлое, в пополам, в запой. А она пусть останется в настоящем. В том, в которое я когда-нибудь обязательно вернусь.

– Лен, ну не плачь, что-нибудь придумаем.

На кухне я успокаиваю рыдающую Ленку, как могу.

– Что, Вика? Что придумаем? – по имени она меня называет только во время самых тяжёлых житейских невзгод. – Двести пятьдесят тысяч! Ты вообще представляешь себе такую сумму?

– Не представляю, – качаю я головой.

– Хотя они могли бы назвать и миллион за операцию, – всхлипывает Ленка. – Или пять. Мне одинаково. Где я? А где те двести пятьдесят тысяч?

– Лен, ну, правда, придумаем, – глажу я её по худенькой спине. – Я устроюсь на работу и возьму кредит. Артуру твоему тоже немного дадут.

– Вик, – она поднимает на меня зарёванные глаза. – Даже если ты завтра найдёшь работу. С хорошей белой зарплатой. Всё равно тебе дадут кредит только через полгода. А операция нужна уже сейчас. Понимаешь? Сейчас! Хотя бы на один глаз. Иначе будет поздно. При такой слепоте начинает неправильно формироваться зрительный центр. И через полгода, когда до нас дойдёт бесплатная очередь, уже может быть поздно. Совсем поздно. Навсегда.

Её губы опять предательски дрожат, голос срывается, но она всё равно это произносит:

– Сейчас у него ещё есть шанс стать зрячим, но не через полгода.

Мы плачем вместе, на плече друг у друга. Как всю жизнь мы плачем с Ленкой. Только так плохо никогда ещё не было. Ей. Мне было. Когда умерла мама. Десять лет прошло. Даже не верится.

– Как там мой батя, кстати? – спрашиваю, чтобы хоть как-то её отвлечь.

– Видела его недавно в магазине. Спивается. Не посылай ты ему, Беда, деньги. Толку с них! Мать говорит, за квартиру он всё равно не платит. Зато там у него такой шалман. Получат твои деньги и гуляют, пока не пропьют.

– А кто тогда ему пришлёт, если не я? – тяжело вздыхаю. – До пенсии ему ещё как до Луны. Я бы притащила его сюда, хоть под присмотром бы был. Так и он не едет, и бабушка сказала, чтобы ноги его здесь после маминой смерти не было. Она считала, это он её в могилу загнал, а не рак.

– А что ты ему, нянька? – вытирает глаза Ленка. – Мог бы и на работу устроиться. Руки-ноги есть. Но ему зачем, пока ты его кормишь?

Её слова, наверное, справедливы. Только не могу я бросить отца. Да и Ленку не могу.

– Не сцы, подруга, – хлопаю я её по плечу. – Что-нибудь придумаем. Вырву я свои кровные у Гремлина из глотки. Вернётся завтра с отдыха – и вырву. А там прилично будет. Если договоришься хотя бы на отсрочку, на оплату частями, то есть шанс всё уладить. Хоть вагоны разгружать пойду, а мелкому твоему пропасть не дадим.

Мы синхронно вздыхаем. И я встаю, чтобы поставить чайник, а Ленка идёт в комнату за проснувшимся малышом. Ленку надо кормить, поить чаем со сгущёнкой. А то у неё от всех этих расстройств ещё, не дай бог, молоко пропадёт.

И Ленка черпает из тарелки гречку, укачивая на руках уже сытого Ваньку, а я развлекаю её своими новогодними приключениями.

– Вот урод, этот Берг, а! – округляет она глаза в праведном гневе.

– Да прекрати ты Лен, – отмахиваюсь я. – Как будто не знаешь, что все эти богатенькие ведут себя как под копирку. Купил, поимел, забыл.

– Вот именно, что купил. Как ты-то повелась? – спящее дитя ничуть ей не мешает говорить голосом громким и возмущённо стучать ложкой по дну. – Не маленькая ведь, должна понимать, что такие подарки просто так не делаются.

– Не маленькая. Понимаю, – скрещиваю руки на груди. – А вариант, что он мне типа понравился, не канает?

– А он тебе понравился? – бросает ложку в пустую тарелку Ленка.

– А что, такого не может быть? Никак? Красивый мужик, интересный, чего уж там. Во! И во! – я рисую в воздухе треугольник. Сначала обозначая руками ширину плеч, а потом свожу до размеров бёдер Берга. – Всё при нём. Накачанный, спортивный.

– Тебе же никогда не нравились качки, – хитро прищуривается Ленка.

– Мне и сейчас не нравятся, – я сама невозмутимость. – Тупые и бахвалящиеся своим телом – ни разу не нравятся. Но этот же не такой.

– Не качок?

– Не тупой.

– Только урод, – хмыкает Ленка. – Выставил на улицу в чём мать родила. Трахнул и выставил!

– Ладно, Лен, всё, забудем о нём, – вдруг понимаю я, что меня это расстраивает. И то, что он оказался таким скотом, – тоже. Горько. Обидно. Снова хочется плакать, только сколько же можно. – Не каждый день ко мне такие мужики липнут, в конце концов. И вообще, переспали и переспали. Дело житейское. Я бы и сама сбежала. Как представила, что одним разом это не закончится, так и рванула без оглядки. Даже бельё это подаренное надевать не стала. Так и бросила ему в рожу. Сапоги вот только жалко.