По дорогам прошлого
Шрифт:
Взяв в руки шестигранный карандаш, Измайлов осторожно навернул на него край шелковой ткани. Карандаш медленно поворачивался в его руках. При поворотах он надавливал своими гранями на поверхность шелка, покрытую пересохшей масляной краской. Шелк скрипел, но держался, наоборот, краска с легким потрескиванием обламывалась и сыпалась на стол.
Работа пошла быстрей. Скоро ни шпал, ни паровоза, ни дыма, ни пара не осталось. Под легким слоем краски слабо вырисовывались очертания первоначальной надписи:
За храбрость, отвагу и доблесть.
Воодушевленные успехом, Измайлов и его друзья взялись за оборотную сторону знамени. Через некоторое время там можно было прочитать слова второй надписи:
14-му головному отряду
от Лужского уездного исполк…
— Ну, как? — спросил Гаврилов. — Теперь ясно, чье знамя?
Томчук обнял Гаврилова и расцеловал его.
— Это в полном смысле спасенное знамя! — сказал он, волнуясь. — Так и пропало бы оно, если бы не наше упорство и настойчивость.
Но поиски поисками, находка находкой, а перед старыми бойцами 14-го головного отряда железнодорожников встала еще одна задача: как возвратить знамени его прежний вид?
Измайлов привез в клуб на Тамбовскую старого живописца Пикунова.
Подойдя к натянутому на подрамник полотнищу знамени, живописец долго рассматривал его, читал и перечитывал надписи.
— Оно! — проронил Пикунов. — По своему эскизу писал!
— А раз по своему, — прервал его размышления Гаврилов, — тебе и восстанавливать! Мы свое дело сделали! Теперь твой черед!
Пикунов с радостью взялся за кисти и краски.
В день тринадцатой годовщины Октябрьской революции в большом зале Центрального клуба железнодорожников проходило торжественное заседание.
Председатель объявил:
— К нам пришли гости — старые красногвардейцы-железнодорожники.
Долго не умолкали в зале аплодисменты. Когда они стихли, из-за открытой двери раздалась команда:
— К выносу боевого знамени готовься!
Команду подавал бывший командир бронелетучки Григорий Антонович Томчук. Он остановился в дверях и скомандовал:
— Встать! Смирно!
Все, кто находился в зале, быстро поднялись со своих мест и устремили взоры к входным дверям. Там показалось знамя.
— Шагом марш! — вновь прозвучала под сводами зала команда.
И снова шум рукоплесканий.
А по проходам между кресел плыло боевое знамя. За ним цепочкой шагали красногвардейцы поистине незабываемого тысяча девятьсот девятнадцатого года.
ПРОПУСК
I
Одесса. Порт. Ночь.
Свистит в корабельных снастях студеный декабрьский ветер. Жжет холодным огнем. Не в силах уберечь матроса от его ледяного дыхания ни гордость моряка — полосатая тельняшка, ни фланелевка, ни черный бушлат с золотыми пуговицами.
Злой от бессильной ярости ветер из последних сил старается опрокинуть корабль, а тот качается на покрытых лохмотьями пены черно-сине-зеленых волнах, но стоит на якорях крепко и всем своим видом как бы говорит: «А ну, попробуй!»
На воле — морозно, а в кубрике у матросов миноносца «Жаркий» не продохнуть: накурено, надымлено, жар. На банках сидят свободные от вахты матросы. Они курят махорку, молчат, думают невеселую думку. Надоело все: меньшевики, эсеры, монархисты, анархисты, гайдамаки и кровь, кровь… Много льется крови человеческой.
— Що зажурылись, браты-украинцы? Чого смутны, невеселы? — спросил, входя в кубрик, закутанный в кожух матрос. — Веселей, веселей, браты, девятьсот восемнадцатый близится.
— Мала-Птаха! Куда ты загинул, нечистый тебя побери!
Навстречу вошедшему поднялся председатель судового комитета миноносца Борис Паламарчук, матрос с черными усами-кольцами и кудрявой черной головой.
Он подошел к Мала-Птахе, взял его за плечи, тряхнул, заглянул в глаза. И только после этого спросил:
— Живой?
— Все в порядке. Именем революции!
Мала-Птаха завернул полу кожуха и вытащил из-под нее бумагу.
— Вот тут, с подписями. Весь Ахтырский полк выйдет. Только начнем…
— Весь?
— В полном составе. За власть Советов! Именем революции!
— Да ты разденься. Жарко, — предложил Паламарчук и потянул с Мала-Птахи тяжелую одежду. — Мы, браток, тоже не спали.
Он протянул листок бумаги. Мала-Птаха опустился на банку, прочитал:
«Мы, украинская команда миноносцев „Жаркий“ и „Зоркий“, не признаем центральную раду… поддерживаем советскую власть в лице народных комиссаров… и по первому зову все до одного выйдем на защиту советской власти».
— Здорово как! — просиял Мала-Птаха.
— Все, как на комитете договаривались… — многозначительно усмехнулся председатель судового комитета. — Сначала, значит, о текущем моменте сказали ребята. Потом зачитали резолюцию общего собрания матросов линейного корабля «Ростислав». Как только дошли до слов: «…окажем поддержку Совету военных и рабочих депутатов», — братва не выдержала. — А мы что, хуже «Ростислава»? Даешь советскую власть без меньшевиков и эсеров!
— Тут я и подбавил жару. Прочитал еще одну резолюцию с линейного корабля «Синоп». Там слова короче и жарче, чем у «Ростислава».
«Мы готовы!» — заявили «синопцы».
Когда ребята услышали, что в Одессу на помощь большевикам Ленин прислал Володарского, что тут началось, не рассказать, не описать!
— В шею гнать гайдамаков! Долой раду! Да здравствуют Советы! — бушевала братва.
На том и порешило общее собрание матросов-украинцев с миноносцев «Зоркий» и «Жаркий». Вместе с рабочими, вместе с Лениным.