Чтение онлайн

Но тут отчаяние подняло Меня. Будь что будет!. Несколькими прыжками я достиг сада и... увидел убежище. Оно не пострадало. Рывком открыл дверь и крикнул:

– Фред!

Я разбудил его. Фред спокойно проспал всю эту дикую ночь в укрытии один, и происходившее никак не нарушило его сна. Примитивное убежище системы мистера Андерсона доказало свою надежность.

Потом пошел дождик. Но это не была вода с небес.

Мельчайшая пыль, поднятая взрывом, теперь опускалась, как мелкий весенний дождичек, на деревья, застывшие в безветрии. Так, в 23.30 громовым взрывом закончился самый сильный до сих пор налет на Лондон гитлеровских бомбардировщиков. В ту ночь было сбито рекордное число вражеских самолетов - 183. Гражданская оборона сообщила, что только в нашем районе, в Далидже, оказалось разрушено около пятисот домов. Масштабы разрушений увеличили воздушные мины, которые немцы спускали на город на парашютах. Одна из них весом в тонну взорвалась недалеко от нас низко над землей и своей гигантской взрывной волной раздавила легкие домики, как коробочки. Верхние этажи, разрушаясь, уничтожали этажи ниже.

После катастрофы в Далидже от домов остались лишь руины, но неистребимый английский юмор продолжал жить. Утром я наблюдал такую сцену. На втором этаже на остатке рухнувшей стены на вешалке висели подтяжки. Они развевались по ветру и служили мишенью для шуток. Владелец подтяжек вовсю смешил печальных потерпевших, прохаживаясь на счет своих помочей.

Мы лишились крова. После ужина, обошедшегося нам всем в один фунт стерлингов, мы ночевали на полу подвального помещения ресторана отеля "Камберлэнд", неподалеку от Марбл-Арч (Мраморной Арки), однако в эту же ночь осколки снарядов зенитной артиллерии наглядно продемонстрировали нам, что безопасность и тут является фикцией, ибо своды потолка ресторана были лишь стеклянным куполом под небесами. Тогда мы доверили свою жизнь лондонской подземке. Счастливые, засыпали мы под грохот поездов на каменном полу платформы. Однако после массовой гибели людей на соседней станции, где бомба пробила верхние перекрытия, уверенность исчезла и здесь, в недрах земли. Теперь уже не оставалось ничего, где бы можно было укрыться надежно. Для нас настала кочевая жизнь. Из ночи в ночь, с места на место, держа Милана за руку, на руках или на спине, мы с началом сумерек путешествовали в поисках безопасного места. Как когда-то, в январе 1940 года, во время бегства маленькие ручонки опять крепко обвивались вокруг моей шеи. Случалось, что мы запаздывали и бежали в укрытие под аккомпанемент зенитных батарей, и нам угрожали осколки снарядов. Но жизнь не сдавалась. Снова и снова мы боролись за ее сохранение. 16 октября 1940 года Франтишка была на пределе сил. В то утро мы вышли из убежища в море огня. Больше так продолжаться не могло - надо было вывозить семью из Лондона.

На следующий же день мы покинули столицу и доехали до Кру под Ливерпулем, где переночевали, прежде чем продолжить свой путь в Бистон-Касл. Был как раз сильный налет. В привокзальной гостинице мы поднялись по деревянным ступенькам деревянного здания, которые жалобно, будто в страхе, скрипели при каждом нашем шаге. Мы тоже были в страхе: сумеем ли вовремя выбраться, если загорится отель?..

Утром мы уже сидели в уютной, убранной на английский манер комнате супругов Викерс в Банбери - небольшой деревушке графства Чешир на западе Англии, ведущей свое происхождение с X столетия. От лондонского ада нас отделяло 350 километров - достаточно и в то же время мало, как обнаружилось позже.

Когда мы вошли, миссис Викерс вязала, в камине потрескивали дрова, на стене старинные часы мерно отбивали время. На ковре, испещренном цветочками и закрывавшем весь пол, лежала лохматая собачка. Она не поднялась, не заворчала, лишь слегка покосилась на нас. В саду ярко пылали георгины и приглашал к прогулке свежий английский газон. Потом мой взгляд остановился на деревянной полочке у камина: там строго по ранжиру стояли, каждая в своем гнезде, около дюжины трубок. Я не мог поверить, что этот забытый мир существует реально. В Лондоне продолжался жестокий бой, там умирали люди, горели их дома. В Банбери же был мир - и душах людей, и на земле.

Пришел хозяин дома, хозяин крепости, мистер Викерс. На нем был твидовый костюм, кепи, на ногах - высокие сапоги. Светловолосый, улыбающийся. В ясном взгляде голубых глаз светилась особого рода бесхитростная мир-пая наивность, как бы озарявшая его изнутри. Он фермерствовал на арендованном у местного лорда участке; у него была корова. Кроме того, ходил куда-то на службу. Он принял нас просто. Под нейтральным обликом скрывались неподдельная доброта, сдержанность в выражении чувств, человечность. По характеру это был человек, понимающий нужды других людей. Он был немногословен.

– Не беспокойтесь, я о них позабочусь!
– сказал он. И это было все. Ни слова больше. Он прибавил к этому лишь сдержанную улыбку, и глаза его засветились теплом, как бы подтверждая его скупые слова.

"Я могу быть спокоен! Он принял заботу о них на себя. Он побеспокоится об их безопасности.
– Я смотрел на пылающие угли камина и мысленно говорил себе: - Какой человек! Простой, весь светится!.."

В тот же вечер я с легким сердцем возвратился в Лондон. Там, ни на минуту не ослабевая, продолжалась яростная битва за Англию.

* * *

Какая же малость может сыграть роковую роль в судьбе человека! Пригнувшись к прицелу, лежит в кабине самолета немецкий штурман-бомбардир, пристально следя за целью, освещенной полной луной. Вот сейчас, сейчас нужно нажать кнопку. Бомбы отцепятся и полетят вниз, точно на заданный объект. В эту минуту тяжелый бомбардировщик вдруг тряхнуло: его чуть-чуть но задело осколком зенитного снаряда. Испугался и пилот. Объект в прицельном устройстве отклонился от нужного положения - на несколько секунд! Самолет выровнялся, штурман нашел цель, бомбы летят к земле. Через полминуты "посланники гуманистической культуры двадцатого столетия" будут сеять смерть и разрушения среди людей на земле.

Была в Лондоне такая симпатичная улочка: маленькие, как игрушечные, домики, вокруг них - садочки, а в домиках - человеческое счастье. Теперь этой улочки нет. И счастья тоже нет... и никогда уже не будет. От улочки остались одни развалины, а под ними лежат люди - взрослые и дети.

Вы слышите? Дети лежат под этими тяжелыми глыбами! Дети, не виноватые ни в чем, дети, которые говорили: "Ах, поскорее бы вырасти!.."

Кричите, вопите! Пусть весь мир знает, что под этими грудами камня и кирпича лежат дети, нежные дети, пахнущие, как полевые цветы.
– Может, среди них и тот светловолосый малыш, который сидел на коленях у отца и говорил: "Папа, я боюсь"? И знаете, что ответил ему отец? "Не бойся, сынок, Лондон такой большой, а наш домик такой маленький". Он сказал ему это, качая его на коленях, и маленький Джон поверил.

А потом пришла беда, и уста навеки онемели. Уже этот мальчик не расскажет, как ему было, когда мир рушился над его головой. И мама не позовет его: "Мой дорогой мальчик!" На кудрявые головки обрушились балки уничтоженного дома, нежные руки раздавлены страшном тяжестью каменной могилы... Так и лежат там дети, в улочке, которой уже нет.

В пятистах метрах от улочки - большой парк, типичный лондонский парк: мало деревьев, много травы, прекрасные дорожки. На этот парк упали бы бомбы, если бы...

Да, если бы летчик вел самолет ровно и бомбардир точно удерживал бы направление на цель. Вместо уничтоженных домов и убитых людей только земля истекала бы кровью от удара. Может, и дерево какое-нибудь больше бы не зазеленело, но мать не лишилась бы ребенка и супруга...

Мне хотелось кричать на всю вселенную от горя по убитым детям во всех концах света...

Лейлем, Лейлем, почему ты мне так близок?..

Я возвратился из Банбери к сыну в Лондон 18 октября 1940 года. Два дня Фред прожил там совершенно один. Я боялся за него, и не без оснований. Немецкие истребители до того обнаглели, что прилетали в Лондон средь бела дня. Они стремглав бросались на избранную цель или, при неблагоприятной погоде, сквозь завесу тумана бросали бомбы на город как попало. Раздавался взрыв, и, только когда истребитель уже набирал высоту, люди понимали, что произошло нападение. Под вечер прилетали бомбардировочные соединения, и тогда начиналось пекло. Тревога следовала за тревогой. Район вокруг гостиницы "Камберлэнд", неподалеку от пышной арки Марбл-Арч, о которой до сих пор никто не знает, в честь чего она, собственно, поставлена, был опустошен до неузнаваемости. Хорошо, что Франтишка с Миланом уехали из города! Когда я возвращался в Лондон, поезд тащился крайне медленно, а может, так мне это казалось из-за волнения, которое я испытывал за Фреда. Я нашел сына в эфемерном убежище отеля. Покинув одних, я возвратился к другому.

22 октября Фред уехал из Лондона в новую школу в провинции. Ему только что исполнилось шестнадцать.

В "Корнуолс Скул" в Кемберли хорошо подготовились к встрече наших детей в чешской школе. Теперь Фред будет там в безопасности и здоровом климате. Да, безопасность для детей - прежде всего!

После отъезда сына я осиротел. Теперь наша семья находилась в трех разных городах: Лондоне, Банбери, Кемберли. Ночи в Лондоне стояли плохие: туман - впереди, туман - позади. По настоянию жены, просившей меня не оставаться на ночь в квартире, я вечером шел в метро, в лондонскую подземку. Тут собирались постоянные "клиенты". Сюда шли те, у кого не было более безопасного и уютного убежища. Сюда шел лондонский люд.