Чтение онлайн

Н. кивнул, лицо его было напряжено непривычно глубокими мыслями, ведь ему приходилось думать о разных вещах одновременно.

— Повтори, пожалуйста, все это еще раз, — попросил он. — То есть, я должен начать говорить о том мальчике, который к нему пришел и которого он должен бить?

— Можно, конечно, и так, но необязательно, — ответил я, начиная потихоньку уставать. — Можно и по-другому.

Я искал слов для краткого обзора основ таинства:

— Он красивый и крутой, ты обожествляешь его, и ты его раб, — начал я заново. — Потому ты приводишь в полное его распоряжение другого мальчика, который должен ему подчиниться. Но ты этого не знаешь. Я имею в виду, ты не знаешь, хочет ли он быть рабом этого мальчика, которого ты приведешь, особенно, если тот очень большой и сильный блондин, или он хочет быть подчиненным и избитым и лежать у его ног, в таком случае, ты не должен этому желанию сопротивляться. Я не знаю, что сработает в твоем случае, как бы поточнее сказать: направление рабства еще скрыто, этот цветок мучений еще должен распуститься, только потом таинство обнаружит себя. Ё-мое, — я вздохнул. — Ну да, начни с того, что ты его обожаешь и проси у него разрешения пойти поискать для него мальчика, пригласить его, заманить, потому что ты влеком только одним желанием, а именно: чтобы он мог подчинить, допросить, наказать и овладеть как можно большим количеством мальчиков. Просто потому, что ты его любишь, вот и все.

Н. решил, что он знает теперь достаточно, но я в этом сомневался, понял ли он все; да, я даже потерял надежду на то, что какое-нибудь человеческое дитя поймет хоть что-нибудь из моих ревистских Сказок Дядюшки Осла.

Мы оделись и обменялись — по моей просьбе — точными именами и адресами. Я расспрашивал его до тех пор, пока не добился названия его фирмы.

— У тебя есть машина? — спросил я.

Личной машины у него не было, но довольно часто у него была машина в распоряжении.

— И в течение недели?

Да, и в рабочие дни. Иногда, если их бесконечные трепыханья вовсе утомляли, они катались на машине, заезжали в ближайший лес или на дюны, чтобы попить чайку.

— Знаешь, что? Приезжай как-нибудь ко мне в гости вместе с ним, — предложил я.

Если уж «Франсу» нравились бесплодные попытки внимания со стороны Н., то мне тем более не составит труда заполучить его в постель. И Н. придется с этим смириться, потому что иначе я пригрожу ему, что позвоню в его фирму и сообщу им все подробности о «сексуальной ориентации» одного из их работников, более того, то же самое mutatis mutandis должно сработать и с Секспилотом, потому что при малейших признаках сопротивления я могу поставить в известность уполномоченные власти воздухоплавания, после чего он будет призван к ответу по всей строгости закона. Будет еще восхитительней, если Секспилот, познакомившись с Вими, отвергнет мое внимание и с отчаяния отдастся ему: жизнь — штука трудная, но интересная.

Н. нужно было уходить, очень кстати, потому что вскоре должен был вернуться с работы Вими, который скор на расправу и вполне может устроить сцену ревности, хотя все, чем я занимался — это предоставление сексуальной помощи пострадавшему.

Я настоятельно попросил Н. заглянуть к нам на огонек или, по крайней мере, позвонить, обнял его на прощание с истинно братской нежностью и, услышав, что он спустился вниз по лестнице, сел на кровать и погрузился в размышления.

Невыполнимым мой план, конечно, не был, но при ближайшем рассмотрении я понял, что нужно еще устроить пару вещей, прежде чем конечная цель — Пилот Мечты у ног Вими — будет достигнута. Для начала Н., находящийся в Гааге, в своей комнате с лампой с морским пейзажем и так далее, должен будет возжелать дальнейшего общения; во-вторых, Воздушный Мальчик должен будет захотеть приехать; в третьих, они оба должны будут без неприятных инцидентов представиться Вими; в-четвертых. Пилот должен будет произвести впечатление на Вими, а в-пятых, Пилот должен будет свихнуться от Вими. Одна маленькая промашка и все останется пустыми мечтаниями, ничего не выйдет.

Когда я услышал шаги на лестнице, было уже поздно, в следующий момент Вими вошел в квартиру: я ошибся во времени, потому что мои наручные часы остановились. Постель была уже застелена, не очень-то аккуратно, но два использованных бокала все еще стояли на столике. Кто здесь был? Один молодой человек. Я с ним спал? Ну да, можно это и так назвать. Я хотел объяснить Вими, что все мои прощупывания и ложные шаги были совершенно в ревистском духе и не имели целью ничего иного, кроме полного подчинения всех Принцев Морей, гостиничных пажей и сказочных пилотов — кстати, вплоть до Короля всех Океанов — теленку Вими в каком угодно виде: у его ног или же в постели, но я не знал, с чего начать, и, пока я пытался развернуть свою мысль, Вими прорычал какое-то крепкое ругательство и с бешеным, перекошенным лицом швырнул пепельницу в молочно-белый абажур электрической керосиновой лампы, стоимостью 18,25 гульденов.

Все это вылилось в ссору длительностью в два часа, на протяжении которых я вел себя исключительно смиренно, частично получая от этого удовольствие, частично стараясь сохранить другие дорогие вещи в целости, потому что денег у нас хронически не хватало. После символического примирения мы немного выпили, потом даже не немного, я был полон бессловесного обожания и возбуждения, а Вими опять развеселился, стал раздражительным и безразличным, как раньше. Я хотел рассказать ему о пилоте, который наверняка положит когда-нибудь свою темную курчавую головку Вими на коленки, но потом передумал, пока не время.

Прошли почти три недели, а Н. так и не звонил. О своем плане, который я вскоре стал расценивать как глупую выдумку, я думал все меньше. В конце концов, все это почти выветрилось из моей головы, и тут однажды ближе к обеду Н. позвонил из Гааги. Он должен был приехать в этот день в Амстердам и собирался зайти, чтобы рассказать мне кое о чем, что совсем не хотел обсуждать по телефону.

Что же это могло быть? Сколько я ни думал, я не мог представить себе ничего, что могло быть достаточно важным, кроме того, что его могли уволить с фирмы и он хотел занять денег, из которых я, естественно, потом ни цента не увижу.

И все же после обеда, когда часа в два дня он поднялся ко мне наверх, он произвел на меня впечатление живчика, с трудом сдерживающего свои чувства. Как мне показалось, одет он был почти так же, как в прошлый раз, но с большей развязностью.

Он сразу же перешел к делу:

— Помнишь, я должен был рассказать ему историю, да?

— А? Ну да.

Я, между прочим, сказал ему, что он все должен видеть перед собой внутренним взором, даже одежду, возраст и занятия мальчика, что он должен будет описывать все это, так? Да, так. Ну, в общем, такие вещи рассказывать у него не очень хорошо получается, но в тот момент, когда он, лежа рядом с обнаженным Небесным Принцем, уже отчаялся, что ракета того когда-нибудь вспыхнет и выстрелит в вечность, он вдруг вспомнил эпизод из своей юности и именно об этом он совершенно случайно рассказал: как-то раз, в бытность свою бойскаутом — да еще в отряде морских разведчиков — играя в лесу рядом с озером, он связал одного красавчика-товарища, потом раздел его и часами щекотал и бил, то есть не он сам, а несколько его друзей, потому что он мучался глупым вопросом, нравится ему это или нет, он хотел даже помешать им пытать дальше громко ревущего мальчика, но в то же самое время, пока он, тяжело дыша, наблюдал за извивающимся и тщетно вырывающимся мальчишеским телом, он надеялся, что происходящему никогда не настанет конец. Вот что он и рассказал, честно, так, как все было, он даже упомянул такую примечательную деталь, что пришла ему в голову уже во время повествования: на мальчике, пока его пытали, была кепочка морского разведчика.

И вдруг, когда в его повествовании зашла речь о ремне, который приносил более ощутимые результаты, чем употребляемая до этого ветка дерева, так что жертве, почти обезумевшей от боли, почти удалось освободиться, свершилось чудо: Франс прижался к Н. всем телом, будто хотел сказать, что никогда его не покинет, будто он одним махом обрел и Бога, и убежавшего в море братика, он с криком выстрелил своей горячей «Святой Жидкостью» аж до собственного лба и волос, а потом, еще с час неподвижно лежал, все еще прижавшись всем телом к Н.

— Вот видишь, — сказал я, — кто умеет играть на рояле, того бабы любят.

— Чего?

— Не обращай внимания, — ответил я.

Значит, все теперь снова было в порядке. Прочь недовольство, досада и напряжение. Более того: они уже думали пожениться и искали жилье побольше, чтобы, значит, жить вместе. Не мог бы я позвонить, если мне вдруг попадется что-нибудь подходящее в Амстердаме, потому что они могут переехать и поселиться здесь.

«Ах, вот как, пожениться надумали, да?», подумал я. «Только твоего пилотика ожидает по программе совсем другой жених, совсем не ты». Я ответил, что буду присматриваться, и если мне попадется подходящее жилье, обязательно сообщу, и они непременно должны зайти к нам в гости. Может быть, «если Вими будет не против», они могли бы остаться у нас ночевать. Ревизм наконец-то достигнет уровня полного развития и, зародившись в амстердамской смиренной конуре, отправится во всемирное святое победное шествие.

И вновь прошло несколько недель, а Герард Н. не показывался. Постепенно, по прошествии двух, трех месяцев, мне все это стало казаться странным. Неужели Рассказ Об Истязаемом Морском Разведчике в Шапочке потерял свое магическое действие и счастье Герарда Н. испарилось, учитывая его бесталанность в сочинительстве? Иногда я думал, что пора написать ему, но так этого и не сделал.

Месяцев через пять после нашей последней встречи я случайно столкнулся с ним на центральной площади в Амстердаме, в субботу после обеда, мы оба прогуливались вдоль высеченной на стенах Национального Музея «прозы морских змей». Он потолстел, лицо его припухло, он выглядел, как человек, который плохо следит за собой, плохо питается и редко выходит на улицу. Я сразу почувствовал, что Любовь его оставила.