Чтение онлайн

Тур подходил к концу. Мы два месяца колесили по городам и странам. Просыпаться непонятно где и с кем вошло в привычку. Я с трудом приводил себя в чувства перед каждым выступлением. Но я всё равно выходил, потому что обязан был отыграть концерт. Это даже не было моей обязанностью перед публикой. Я не буду сейчас лукавить. Я был обязан сам себе. Я бы перестал себя уважать в случае, если бы не смог выйти. Это единственное дело, которому не мешала моя непролазная лень. Я был очень ответственным, даже если валился с ног с похмелья.

Я перестал заботиться о своём внешнем виде, как раньше, когда я мог начать краситься за три часа до концерта. Я просто оставался собой. С растрепанными волосами, позавчерашним макияжем, в растянутой футболке, которая велика мне размера на три, в рваных обтягивающих джинсах и кедах. У меня постоянно расцарапанные руки и разбитые коленки, потому что я любил падать. Я нравился людям. Я нравился себе и был готов дрочить перед зеркалом. Герман говорил, что я в те периоды выглядел так, словно меня только что жёстко оттрахали в подворотне. Это заводило моих фанов. Таким я и остался на фотоссессиях того времени. Я был переменчив и знал, что завтра, к примеру, могу превратиться в готического принца или брутального мэна, всё зависело от того, как сложится моё настроение.

Когда я понял, что всё закончилось, и это последний город, мне стало грустно. Я не знал, куда мне деваться потом, как бороться с этой меланхолией. Оставалось только ходить по улицам и смотреть на людей. Был канун католического рождества. Я снова думал о том, что у меня никого нет, что даже те, кого я люблю, не смогут заполнить моей пустоты. А мне хотелось чего-то настоящего, а не моего вечного баловства. Всех этих чёртовых людей кто-то любит, а на меня можно только дрочить. Потом почти случайно мы столкнулись с Шоном в баре. У него было похожее состояние послетуровой депрессии. Он меня утешал и поил яблочным сидром. Стало немного легче и проще смотреть на вещи. Он предложил развеяться и слетать в Таиланд завтра же. Я толком не понимал, зачем он зовёт меня. Я подумал, почему бы и нет. Просто мне совершенно не хотелось возвращаться в Лондон. Меня пугала перспектива того, что мы решили разъехаться с ребятами и жить отдельно. Я не представлял себе, как это.

И мы отправились в Таиланд поглазеть на трансвеститов. Сняли домик рядом с пляжем.

Мы отбросили в сторону алкоголь и наркотики, что стало странным для этого царства порочных удовольствий, но мы были сыты по горло кокаиновым послевкусием тура. Наверное, даже были счастливы в своей маленькой утопии. По вечерам мы шатались по клубам, радуясь возможности быть неузнанными. Мы часто играли в одну игру, пытаясь угадать, кто же сейчас перед нами — мужчина или женщина, странно, но это всегда оказывались мужчины. Они были красивы, как ядовитые рыбы. Сверху — блестки и перья, но стоит зайти чуть дальше — встретишь только болезнь и разложение. Должно быть, они все были больны своей диковинной экзотической Венерой, оттого и казались ещё более привлекательными. Живое семя зла. Мы держались от них в стороне, посещая лишь легальные бордели с настоящими женщинами, у которых были справки об их непричастности к любовной заразе. Но с ними я всё равно не почувствовал ничего особенного, зарёкшись на всю жизнь снимать проституток. Я ни на что не променяю ощущение подлинной страсти, которое не сможет дать мне ни одна из жриц порочного культа.

В этом мирке полусонного блажества я начал скучать по Герману, его угрюмому взгляду и вечному недовольству. Он не давал мне расслабиться, не давал забыться. Рядом с ним у меня было вдохновение. Здесь же стоял вечный штиль. Озеро моей души было так же тихо, как и море за окном. Чтобы творить, я должен пребывать в стрессе. Мы пытались написать песню с Шоном. Всё выходило картонным и неживым. Я уже было расстроился, что не смогу больше вообще ничего написать. Но я верил, что это пройдёт, стоит только с головой нырнуть в горную реку моей жизни.

Мы вернулись домой. Сразу же из аэропорта я двинулся в нашу дыру, хотя Шон очень хотел побыть со мной. Я не мог, у меня от него начался передоз. Дома я застал странную картину: Джек закрашивал роспись на стенах, а мусор давно вынесли. Здесь стало как-то просторно и пусто. Тогда я понял одну важную вещь — мы все повзрослели. Мы больше не кучка безбашенных панков, мы — взрослые самостоятельные люди, у которых есть деньги и собственная жизнь. Пора было выметаться.

Я снял небольшую квартиру-студию в Южном Лондоне. Принёс туда одну единственную сумку своего барахла. У меня никогда не было много вещей. Сел на пол и задумался о том, что же теперь делать дальше. Я никогда не жил один, я не привык распоряжаться собственными средствами. Это пугало. Мне было двадцать два, уже почти двадцать три, но я так и не научился жить. Мне было страшно спать одному в своей большой кровати. Я не хотел никого видеть. Я целыми днями лежал и смотрел в потолок, заказывал еду через Интернет, большая часть оставалась тухнуть на столе.

Когда Герман загремел в реанимацию с алкогольным отравлениям, я впервые очухался. У меня появилось чувство вины. Я совсем забыл о нём, я не думал о том, что у него тоже проблемы, что он страдает. Я был весь погружён в себя. Во мне снова проснулось желание всем помочь и спасти. Он не хотел никого видеть, пока лежал в больнице. Я долгое время мучился неведением касательно его самочувствия. Когда он вернулся, я начал проводить с ним больше времени.

— Я вдруг подумал, что достиг всего, и выпил залпом бутылку «Белой лошади» после того как начался в баре всем подряд, затем добавил транквлизаторов. Я слышал, от этого умирают, но, кажется, я бессмертный, — сказал Герман, разводя руками. Он был в несколько приподнятом и циничном настроении.

— А знаешь, что самое странное? — добавил он. — Это то, что я так и не разлюбил этот сорт дерьмового виски.

Но эти приступы самоиронии и веселья часто сменялись гранями пустого отчаянья. Тогда я носился с ним, постоянно выслушивая бессвязный поток нытья. Отвалил нехилую сумму денег, чтобы он сумел расплатиться с долгами. Мне было не жалко. Я просто понял, что мог потерять его, и мне стало страшно. Он сказал, что я стал таким же, как во время нашего первого знакомства.

Джек начал пропускать репетиции из-за проблем с наркотиками. Он просто отрубался и не помнил, какой сейчас день, месяц и год. Он врал мне, врал изощрённо и подло. Я всегда выводил его на чистую воду, потому что сам был наркоманом. Я отправил его в феерический запой и поил водкой всю неделю, чтобы яд окончательно покинул его тело. Это был единственный известный мне верный способ снятия ломки. Он постоянно блевал, дристал и требовал дозу; он верил, что один маленький укол поможет ему бросить. Тогда я насмотрелся много всего нелицеприятного, радуясь, что пока ломка обходила меня стороной. Потом мне казалось, что я делал всё из чистого эгоизма, чтобы доказать себе, что я не такое говно, как Джек, что я ещё не так опустился. Я снова был святым, белым и пушистым.

Пока Макс откисал в Таиланде я работал над новыми аранжировками песен. Мы все работали. А Макс говорил, что его работа — это быть собой, это думать и жить, потому что без этого он не выдаст ни одного осознанного текста. Я ему в этом плане завидовал. Его голос всегда с ним.

Наши взгляды на музыку начали сильно расходится: мне хотелось гнуть свою линию, а он же больше ударился в сторону востребованного мейнстрима, как мне казалось. И это был первый момент осознания, когда я с ужасом понял, что он не моя родственна душа, а совершенно отдельная цельная личность. Отсюда и росли корни наших разногласий. Все эти споры о природе нашей музыки просто выбивали меня из колеи. По возвращению мы крупно повздорили. Нам обоим вообще противопоказано ссориться. Мы овны по гороскопу и будем идти до последнего. Мы весьма талантливы на оскорбления, мы знаем, где у каждого из нас болит, чтобы вовремя туда ударить. Наверное, это одна из тех причин, почему мы так долго оставались вместе: никто из нас не хотел видеть другого в качестве своего врага. Страх — самый прочный клей для взаимоотношений. Мне было бы страшно, если бы такой человек, как Макс Тот стал вдруг моим злейшим врагом, ему бы хватило сил уничтожить меня и стереть в порошок. И не потому что он сильный, просто знает меня лучше других.

Тогда поздним вечером я нагрузился до беспамятства в баре в Сохо. Не помню, как вернулся домой, но у меня ещё хватило сил нашарить в шкафу бутылку «Белой лошади». Я всадил её всю… Врагу бы не пожелал такого счастья. Как проснулся в реанимации, я тоже уже не помню. Говорят, от такого умирают, но в молодости у меня было просто конское здоровье. Было…

Я давал интервью, сидя в гримёрке перед большим сольным концертом. На столе стояла бутылка «Джека», на серебряном блюдце — ровные дорожки кокаина. Я знал, что всё это дешёвая показуха, но решил держать свой имидж и проявить немного изящного позёрства. Я всё ещё не чувствовал себя рок-звездой, да по сути и не являлся таковым; я сидел на антидепрессантах и страдал мигренями. После концерта я собирался ехать домой и спать. Я надел круглые очки, чтобы журналистка не увидела, что я не упорот. Меня очень утомляло всё вокруг. Я не любил интервью, потому что там меня обычно спрашивали вовсе не о том, что мне хотелось рассказать миру. А в целом, это очень бессмысленное занятие, потому что всё, что я хотел сказать, я излагал в своих песнях. Но люди были готовы урвать даже подобные словесные подачки, несмотря на их бренность.

— Будешь? — спросил у журналистки, указывая на тарелку с коксом.

Она покачала головой. Мне показалось, что она меня боится. Я никогда не думал, что могу выглядеть как псих или просто животное.

— Вы проделали трудный путь к славе. Что вы чувствуете сейчас? — спросила она, ёрзая в кресле.

Я рассмеялся, подумав о том, что она вся течёт от страсти и отвращения ко мне.

— Я не думаю, что он завершён. Мы покорили Европу. На очереди весь мир.

— Вы — первая рок-группа из России, имеющая такой успех. Как вам это удалось?