Чтение онлайн

Сейчас мне не нужна абсолютно трезвая голова. Мне нужно сказать ему. Пусть же вино не подведёт и ослабит узел, стягивающий горло и блокирующий голосовые связки. Я здесь, чтобы стереть ту точку, поставленную на жизни душой. Я хочу чувствовать. И неприятие, и боль, и радость. Поэтому никаких гостевых туалетов. Я не хочу быть разовой посетительницей.

Кажется, он удивлён моему игнорированию гигиены, но, как всегда, ничего не говорит. Он тоже остаётся около окна. Болтает коньяк в бокале и смотрит на медленно опускающиеся на город сумерки. Я остро ощущаю его присутствие. Волоски на руках тянутся в его магнитную сторону. Делаю осторожный глоток вина. Замечаю краем глаза, что он подносит бокал к губам. Завидую стекляшке в его руке.

Мы остаёмся в гостиной. Однако сама квартира обрушивает на меня осознание всех очевидных подсказок, которые я эгоистично пропускала. С самого начала Яр привёл меня на свою личную территорию, я была в его спальне. Не в кабинете за закрытыми жалюзи, не у стены в коридоре или в ванной, а на кровати. Даже сейчас он включает этот чёртов камин, хотя предпочитает натуральные дрова, а не искусственную имитацию языков пламени. Но мне уютно в его кресле у этого фальшивого огня. И что бы между нами не произошло, он помнит и просто делает для меня эти вещи. Такие маленькие. Такие большие.

Мы сидим в креслах. Каждый со своим бокалом. Молчание в его компании никогда не тяготит. Я понимаю, что первым он не заговорит. Я пришла к нему. Мой ход. Только все слова кажутся неуместными.

Я продолжаю слышать странное. Его ожидание. Терпкие ноты алкоголя. Дыхание комнаты. Только больше не кажется, что я невозвратимо схожу с ума. Наоборот, я уверенно возвращаюсь в свой разум. Пустота внутри заполняется.

— Я люблю тебя, — в недоумении опускаю глаза в бокал, будто голос раздаётся оттуда, а не из меня самой.

Яр тоже уставился в свой бокал. Я смотрю на него. И напряжение уходит. Да, я люблю его. Встаю, ставлю недопитое вино на каминную полку и разворачиваюсь к нему лицом. Он переводит на меня немигающий взгляд. Ясно понимаю, что отгородиться от эмоций — это словно похоронить себя заживо и перестать быть собой. Ярослав позволяет мне чувствовать без ограничений, оберегая. Я смотрю ему в глаза и снова говорю совсем не то, что хотела:

— Помнишь, я усердно писала в блокноте на том совещании, когда решила прийти к тебе? Я не сделала ни одной пометки по существу рабочих вопросов. Писала по памяти стихотворение, два красивых четверостишия, — я не жду от него ответа и начинаю воспроизводить строки вслух:

Гордым легче — гордые не плачут,

Ни от ран, ни от душевной боли.

На чужих дорогах не маячат,

О любви, как нищие, не молят.

Широко расправлены их плечи,

Не гнетёт их зависти короста…

Это правда — гордым в жизни легче.

Только гордым сделаться не просто.

Замолкаю, сглатываю. Восполняю выжигаемый его взглядом воздух.

— У него есть продолжение. Ещё две строфы:

Гордым легче — гордые не плачут.

Лишь порой в подушку по ночам.

Скрежет боли и слезу запрячут

И порой рыдают по ночам.

А ещё бывает очень часто

Плачут кровью, телом и душой…

Гордым не становятся от счастья…

Гордость — это страх за свой покой…

Делаю несколько глубоких вдохов, блокируя подкатывающие слёзы.

— Я думала, что налюбилась досыта и больше мне никакой любви не нужно. Просчёт, обдуманные решения и базовые эмоции смогут заменить чувства. Роскошь доверия и человеческих привязанностей обошлась мне слишком дорого. В итоге я попала в собственную ловушку… Я не могу без чувств. И не могла. Просто какое-то время мне нравилось обманываться. Хотелось бы сказать, что ты здорово мне в этом помог. Но я не буду. Я поступила так исключительно сама. Я не жалею ни об единой секунде, проведенной с тобой, — голос меня подводит, и я шепчу дальше. — Жаль только узнать, что такое любовь на самом деле, и признать её слишком поздно. Когда не нужен ни покой, ни гордость. Только она одна, любовь.

Последняя часть фразы звучит вопросительно. Я не исправляю интонацию. Как и не вру себе, что не жду от него ответа на этот подразумевающийся вопрос. Он молчит. Взгляд не отводит.

Я подхожу вплотную к его креслу. Он расположился вальяжно, вытянув ноги. Одна слегка согнута в колене. Пиджак расстёгнут. Левая рука лежит на бедре, правая с бокалом покоится на подлокотнике. Спина и голова прижаты к спинке. Поза хищного животного. Обманчиво расслабленная. Однако, если он сделает бросок, не будет ни малейшего шанса спастись. Только в моём случае спасение заключается именно в нападении, которого не будет.

Я намеренно приближаюсь со стороны руки с коньяком. Наклоняюсь, не касаясь Яра, и целую в губы. Сомкнутые, но не сжатые. Пахнущие крепким алкоголем. Я прихватываю их обе, собирательно поглаживая своими губами к центру. Горизонтально прохожусь кончиком языка. Вдавливаю свои губы, расплющивая его, не вздрогнувшие. Задерживаюсь, запоминаю. Причмокиваю при разъединении и распрямляюсь.

Мимо дивана, надеть туфли, взять сумочку, открыть дверь, закрыть дверь…

Словно взрыв, раздаётся звук полетевшего на пол бокала. Бросок. Я спасена.

Мне двадцать пять. Я…точно знаю, что молчание — настоящее золото. Просеянное через песчинки слов.

Я думала моё второе дыхание открылось, когда я приняла решение изменить себя через не могу и не хочу. Я ошиблась. Моё второе дыхание открылось, когда меня поймали. Его руки. И не выпускают. Мы перепутываемся, смешиваемся и впитываем каждое мгновение полноты нашего соединения.

Я работаю, встречаюсь с друзьями, изредка вижусь с семьёй. Мне хочется дышать полной грудью, любить, быть честной и меньше говорить.

Хотя поболтать я просто обожаю. После бассейна мы с Майей берём вино и фрукты и едем на традиционные субботние посиделки к Ангелине. Накрываем импровизированный пикник на полу в гостиной и трындим без устали. О новом тренере, планах на отпуск, распродаже, ноющем зубе, вредных соседях, прочитанных книгах и грядущей театральной премьере. Я отпиваю добрую половину бокала. Девчонки смотрят на меня, хитро переглядываясь. Я закатываю глаза.

— Что?!

Ангелина прячет улыбку и тянется за канапе с сыром и грушей. Майя, как всегда, прямолинейна: