Чтение онлайн

Высота волн не увеличивалась, но капитан, поворачивая штурвал, чтоб удержать траулер, чувствовал, как тяжелеет «Кальмар» и, накренившись, все с большим и с большим трудом поднимается обратно.

Траулер терял остойчивость.

В довершение ко всему нарушилась связь «Кальмара» с плавбазой: лед «заземлил» антенну, рация замолчала.

С палубы поднялся старпом и сказал Волкову, что люди валятся с ног.

— Может, спиртику им, Игорь Васильевич, а? — спросил старпом капитана.

— Не стоит, — ответил тот. — Он врет, этот спиртик. Поначалу поднимет дух, затем разом сожрет последние силы… Останься здесь, я пройду по судну.

Волков обходил грузнеющий «Кальмар» и думал сейчас о нем как о двадцать третьем члене экипажа. Он жалел обледеневший траулер — железного работягу с дизельным сердцем и в три сотни тонн водоизмещения. Оставив за себя в рубке старпома, капитан взял лом и работал вместе со всеми остервенело.

Потом Волков поставил на руль опытного матроса первого класса, а сам опять втиснулся в закуток радиста и пытался помочь тому наладить связь по аварийной антенне.

И тогда взбесившаяся «Нора», словно почувствовав, что нет капитана на месте, побила его последнюю верную карту. Старпом позвал Волкова на мостик, сказал ему:

— Ветер заходит, Игорь Васильевич.

Капитан вышел на крыльцо и задохнулся от ветра. Вернувшись в рубку, он увидел, как сдвинулась влево картушка компаса. «Этот финт «Норы», — подумал Волков, — нам может дорого обойтись…»

Ветер изменил направление, и остров Бруней все меньше и меньше служил траулеру прикрытием.

Чтобы встречать носом волну, судно приходилось постоянно поворачивать вправо, и остров все ближе и ближе сползал к траверзу «Кальмара».

Размахи волн, ничем не сдерживаемых теперь, становились сильнее. Судно сносило к южной части Брунея, окаймленной цепочкой скал, и капитан дал передний ход.

Теперь вода хлестала через бак. Ледовый панцирь «Кальмара» становился все толще. Люди, пригибаясь под ледяным душем, механически поднимали и опускали ломы, лопаты валились из рук, наступило состояние, когда безразличие от усталости достигает такой силы, что исчезает страх смерти.

«Так долго нам не продержаться», — подумал капитан.

Сейчас он закрыл глаза, и, когда снова открыл их, госпитальная тишина оглушила капитана Волкова.

Он снова был в Бриссене.

«Я должен был ожидать этого, — подумал капитан. — Как-то не думалось такого раньше, но, вероятно, подспудная мысль оставалась, мысль о том, что и меня судьба может подвергнуть подобному испытанию. Впрочем, зачем я им? Разве мало здесь своих штурманов и капитанов? Много, даже излишек есть, и уходят они плавать под чужими флагами, у них это в порядке вещей… Нет, не капитан Волков им нужен, а советский капитан Волков, русский человек, изменивший родной земле… А моя личность, моя судьба — для них величина бесконечно малая, еще один эпизод в пропагандистской войне, местная операция, не больше…»

Он взял сигарету из пачки, оставленной Коллинзом, и закурил.

«Хорошо, — подумал капитан, — пусть козыри у Коллинза крупные, пусть мне могут не поверить и я буду осужден. Готов ли я к этому? Вынесу ли наказание? Ведь пойди «Кальмар» южным проливом, мы бы давно сдали улов и сейчас промышляли бы снова. Только никто не знал, что на пути траулера… Да, никто не знал. А ты обязан был предугадать это, капитан Волков. Все просто, капитан. Сейчас ты русский человек, и за этим определением ой как много стоит… А отними сам у себя родину или дай ее отнять, и нет тебя больше — ни русского, ни человека».

Капитан лежал на койке в портовом госпитале Бриссена и глядел в потолок широко раскрытыми глазами. Он вспомнил, как встретил Бориса Стрекозова в Гавре, откуда перегонял траулеры, построенные для нас французской фирмой. Этим занимаются обычно ребята из перегонной конторы «Мортрансфлот», но у них не хватало людей, вот и обратились за помощью к промысловикам. Словом, капитан прожил в гаврской гостинице уже с неделю, когда в баре к нему подошел один человек, по виду типичный француз, и спросил:

— Скажите, месье, вы не из России?

Капитан ответил утвердительно.

— Мне кажется, вы учились в мореходном училище. Ваша фамилия Волков?

— Верно, — сказал капитан. — Вы угадали…

— Нет, я просто узнал вас… А вы… ты не помнишь меня, Волков?

Капитан внимательно посмотрел на него. Одет прилично, худощав и подтянут, ничего примечательного, потом капитан понял, что в гражданской одежде никогда раньше его не видел, потому и не узнал сразу, глаза, правда, странные, просящие глаза.

— С радиотехнического я, Борис Стрекозов, помнишь, в мореходке в самодеятельности участвовал…

— A-а… Помню, — сказал капитан. — Плясун… Был такой. Припоминаю.

— Верно, — обрадовался Стрекозов. — Помнишь… Сядем в углу, выпьем за встречу. Не побоишься?

Капитан пожал плечами и направился к столику. Он подумал, что и пьет-то со Стрекозовым как с иностранцем… Молчание затягивалось, и капитан наконец спросил:

— Живешь-то как?

— Неплохо. Работаю экспертом в электронной фирме. Женился на дочери одного из директоров, он тоже из семьи русских эмигрантов… Сейчас еду в Штаты, в командировку, жду «Эр-Франс», в рейсе буду проверять на нем электронное оборудование. Вообще, Волков, здесь можно развернуться, имей только голову на плечах да крепкие руки…

— И дядю, — добавил Волков.

— Как? — не понял Стрекозов.

— Родственничков, говорю, богатых по линии жены надо иметь. Таких, как у тебя.

— А, конечно, они помогли мне, — сказал Стрекозов. — Но только здесь для делового, поворотливого человека, который знает, чего хочет, для такого здесь все условия, не то что у нас…

Он так и сказал «у нас», Волков отметил это и усмехнулся. Но Стрекозов по-своему понял это.

— Только не подумай, что я агитирую, а то, чего доброго, врежешь мне по морде и только неприятностей себе наживешь…

— А ты и не агитируешь вовсе, — сказал капитан. — Разве что за советскую власть.

Стрекозов опять недоуменно поглядел на Волкова, но допытываться не стал.

— Оглянись, — сказал капитан. — Ты и без моей помощи синяков себе наставил.

Стрекозов повернулся к зеркальной стене.

— Видишь? Глаза у тебя как у побитого пса. Жалкие… Такими и останутся до конца.

Стрекозов взболтнул виски в стакане:

— Шутишь… Да, тебе это можно. А здесь шуток не любят. Так-то, земляк… Не любят здесь шутить.

«А какие сейчас глаза у меня?» — подумал капитан.

Он опустил веки, словно боясь увидеть свои глаза и прочесть там нечто такое, на что не имел права.

«Я будто стыжусь… А есть ли для этого основания? — спросил себя Волков. — Да, уже то, что дал загнать себя в ловушку… Почему не остался в море, там, где теперь мои ребята? Но ведь на Овечьем острове оказался помимо воли, и надо было выжить ради истины, ради того, чтобы люди узнали, что произошло в ту ночь… Случись все по-другому — я последним ушел бы с корабля или не ушел бы вовсе, будь хоть какая-то моя вина в том, что корабль попал в катастрофу. В этом могу поручиться перед самим собой. Но что я должен делать сейчас? Где он, этот выход для меня?»