Чтение онлайн

Но я все еще пребываю в уверенности, что я всего-навсего ужинаю вместе с бывшим возлюбленным, поскольку, судя по всему, переживаю кризис среднего возраста, а может, и кризис супружеских отношений, и мы с бывшим сидим и вспоминаем прошлое, как он и предположил в предшествующей встрече переписке. В отличие от Бьёрна, я ничего не скрыла от своего супруга, и скоро я поеду домой, и мы с Акселем посмеемся над всей этой историей. Мы будем стоять на кухне и смеяться, Аксель будет пить воду из литровой фляги, а я – вино из своего аквариума.

– Я не знаю, что сказать.

– Я тебя прекрасно понимаю. Я вовсе не собирался на тебя все это вываливать. Но… когда ты вышла на связь в пятницу, я невероятно обрадовался. «Что случилось?» – спросила Линда. «Элин добавила меня в друзья», – ответил я. Тогда Линда спросила, с чего бы тебе вдруг выходить на связь со мной, и сказала, что если я встречусь с тобой, то между нами все кончено. Но она угрожает мне разводом, даже если я просто забуду вынести мусор.

– Господи.

– Да-да. Вчера она пригрозила разводом, когда узнала, что я позволил себе выпить пива, хотя было воскресенье. «Может, ты и права, – ответил я, – может, нам правда стоит развестись». Такое ощущение, что одна лишь уверенность в том, что мы с тобой увидимся, придала мне сил, я ведь без конца думал о тебе с пятницы и теперь осмелился сказать ей то, что никогда не говорил – и она испугалась. Раньше она без конца кричала, что хочет развесить, а я ее успокаивал. «Что ты имеешь виду?» – спросила она. Я ответил: «Возможно, нам правда стоит развесить». – «Но развод – не решение», – сказала она. «Ты ведь сама предложила развестись, – ответил я. – У нас действительно проблемы». – «Это у тебя проблемы», – ответила она. «А у тебя разве нет? – спросил я. – Можно подумать, ты счастлива?» – «А что ты подразумеваешь под счастьем? Думаешь, можно вечно ходить как дурачок и радоваться всему?» – ответила она. «Но разве со мной ты счастлива? – спросил я ее. – Ты же даже не смотришь на меня». – «Ты считаешь, можно ходить и таращиться друг на друга тридцать лет кряду?» – ответила она. Ты знаешь, она вообще на меня не смотрит. Бывает, взглянет только, если я ее чем-то разозлю. Если допустил очередной промах, если раздражаю ее. Вот тогда смотрит, да. «Что ты имеешь в виду, развестись?» – снова спросила она. И так по кругу. В конце концов мы просто взяли и легли спать. Когда рядом есть кто-то – дети, внуки, родственники, друзья, приятели по клубу гурманов – или же мы сидим в саду и пьем кофе, и кто-то из соседей заводит разговор, – то есть когда мы так или иначе находимся в обществе, при взгляде со стороны никогда и не скажешь, что у нас что-то не так. Когда же мы одни, ей тут же нужно отыграться. Она может и слова не сказать за весь день, а потом пропесочить меня ни с того ни с сего за какую-нибудь мелочь.

Бьёрн берет приборы и начинает ковыряться в еде, но тут же отодвигает тарелку.

– Я никогда не мог бы поговорить с Линдой так, как с тобой. Я понял это в ту же секунду, когда ты вошла в кафе, и мне тут же захотелось поделиться с тобой всем, как раньше. Помнишь, как мы не спали ночами и болтали? Но ты наверняка думаешь, что я просто сумасшедший, раз сижу тут и распинаюсь перед тобой. Но я не сошел с ума. У меня никогда и ни с кем не было таких отношений, как с тобой. Следить за твоей жизнью, знать, что ты есть, – одно это меня утешало.

Я сглатываю и киваю. И снова сглатываю. И допиваю пиво.

– Я закажу еще пива. Ты будешь?

– Да, с удовольствием, – отвечает Бьёрн и наконец осушает свой стакан.

Официант приносит два пива, и мы чокаемся. Я пью четвертое пиво, Бьёрн – второе. Бьёрн со стуком ставит свой стакан.

– И уж коли я начал: сексом мы не занимаемся. То есть вообще. Мы не спали более пяти лет. Я четко помню, когда был последний раз – в Сочельник пять лет назад.

– Вообще никакого физического контакта?

– Нет. Максимум поцелуй в щеку, да и то нечасто. Ей секс больше не нужен, она считает, что для нас это пройденный этап. Зато сообщения пестрят нежными словами, поцелуйчиками и сердцами. И все эти фотографии, которые она без конца выкладывает. Порой я смотрю на ее фото и комментарии к ним, и во мне загорается искра надежды, и я думаю: кто эта женщина, что рассказывает нашу историю всему миру, неужели это на ней я женат, неужели это наша жизнь, такая потрясающая жизнь. Но когда мы вновь видимся, все возвращается на круги своя. Я очень тактильный человек, физический контакт мне жизненно необходим, но каждый вечер, уже в кровати, она лежит рядом со мной и либо сидит в «Инстаграме», либо переписывается с детьми. Только это ее интересует.

– Ты с кем-нибудь говорил об этом?

– Нет.

– Ни с друзьями, ни с коллегами, ни с кем?

– Нет. Я ни с кем этого не обсуждал, только сейчас с тобой.

Я нужна ему, думаю я в первый, но далеко не в последний раз. Никто не может помочь ему, кроме меня.

Теперь я знаю, что нужно быть крайне осторожной с этим тщеславным желанием помочь. Нужно опасаться любого проявления тщеславия. Если хочешь жить в ладах с собой, тщеславие – первое, от чего стоит избавиться. Человек, свободный от тщеславия, свободен от всего. Однако тщеславие умеет ловко маскироваться и прятаться. А иногда оно и вовсе не стесняется показать себя во всей красе.

Бьёрн сидит, склонив шею, смотрит в стакан и покачивает его из стороны в сторону.

– Но неужели у вас всегда было так? – спрашиваю я. – Когда-то ведь должно было быть хорошо.

– Нам было очень хорошо вначале, до рождения детей, и довольно неплохо еще пару лет после этого. Но в какой-то момент она начала придираться ко всему, что бы я ни делал. Когда дети разъехались, стало поспокойнее, но стоило появиться внукам, как все вернулось на круги своя. – Он вздыхает. – На днях мы собирались в кино. Но тут позвонил старший и сообщил, что они заболели. Меня задевает вовсе не то, что она в любой момент готова бросить все и кинуться к ним на помощь. Я тоже рад помочь детям. Что меня достает, так это то, что, стоит кому-то из детей позвонить или написать, она тут же преображается, начинает говорить с придыханием, полная энтузиазма. За секунду до этого я пытался вовлечь ее в разговор, но она сидела с кислой миной и зевала, не глядя на меня. Куда поедем в отпуск, давай сходим в ресторан, прокатимся на велосипедах в воскресенье. Но ей все безразлично. Единственное, что ее интересует, – это дети и все с ними связанное. И еще «Инстаграм». Но я тебе уже плешь проел своими рассказами. Скажи, если тебе нужно идти.

– Нет, все в порядке, – отвечаю я и ощущаю знакомое и приятное чувство сытости, как при просмотре сериалов. Удовольствие и глубокое удовлетворение накатывают волной. А может, я просто пьяна.

– Но как ты терпишь это столько лет? И почему до сих пор ни с кем не поговорил?

– Я не знаю, с чего начать. Все думают, что у нас все в порядке. Все, кроме детей, ведь они успели насмотреться. И мне всегда казалось, что вот-вот все наладится, стоит только чуть-чуть подождать. Стоит нам только родить еще одного ребенка, стоит только детям вырасти, стоит только закончить стройку, стоит только купить тот большой каменный дом, о котором Линда мечтала все эти годы и который наконец выставили на продажу, стоит только сделать ремонт, стоит только детям разъехаться. В какой-то момент я осознал, что ничего не изменится, чтобы мы ни делали, куда бы ни переезжали, какой бы ремонт ни делали, какие бы путешествия ни планировали, какие бы машины ни покупали. Затем я осознал, что, разрешая ей таким образом заправлять все эти годы, я делал только хуже. Нужно было давным-давно дать ей отпор. Если я изредка решаюсь настоять на своем и кричу на нее в ответ, она просто смеется. «Господи, как же ты глупо выглядишь, когда так вопишь», – говорит она, качает головой и уходит. Она меня ни во что не ставит. Я готов смириться с тем, что детям и внукам достается от нее гораздо больше любви и тепла, чем мне, но только не с этой чертовой кошкой… Иной раз она сидит у Линды на коленях и таращится на меня своими злющими желтыми глазищами.

Мы смеемся, и Бьёрн говорит:

– Да-да, я знаю. Иногда мне кажется, что я схожу с ума.

Я решила проводить его на поезд. Мы молча дошли до Национального театра, затем по улице Карл-Юхан, мимо Стортинга и вниз к Вокзальной площади. Когда мы дошли до перрона, он обхватил мое лицо своими теплыми ладонями и через пару секунд скрылся из виду.

В метро на пути домой я села к окну. Да уж, думала я. Выпитые три литра пива плескались и булькали в животе, и я корила себя за то, что накачалась в понедельник. Я прикоснулась щекой к холодному стеклу и вспомнила давно забытое чувство: какое же иногда облегчение выбраться из душных объятий Бьёрна. Словно открыть окно и пустить свежий воздух в комнату, нагревшуюся за жаркий день. Я прикидываю, что еще успею посмотреть один эпизод сериала о путешествии во времени, а потом лягу спать.

В тот момент я все еще полагала, что все как обычно. Я считала произошедшее частью повседневности, житейской прозой. На самом же деле я обожглась, не заметив этого, как бывает, когда ошпаришь руку кипятком: красное пятнышко на тыльной стороне ладони выглядит совсем безобидным, и ты тут же забываешь о нем; однако, если не подержать руку под струей прохладной воды, позабытый ожог будет расти и на следующий день превратится в волдырь.

– Как прошла встреча с Бьёрном? – спросил Аксель, когда я вошла домой. Он только что вышел из душа в подвале, с мокрыми волосами и полотенцем, повязанным вокруг бедер. Его светло-розовая кожа выглядела туго натянутой поверх ребер. Казалось, он худел день ото дня.

– Они с женой состоят в клубе гурманов.

Мы похихикали над этим, и только я собралась рассказать все остальное, как Аксель уже направился вверх по лестнице.

«Послушай, – обращаюсь я к Туре, – я хотела поведать Акселю обо всем. Но он просто пошел спасть».

«Неужели ты правда думаешь, что, если бы ты ему все рассказала, все вышло бы иначе?» – отвечает Туре.

«Ну да. Потому что в тот же вечер я отправила Бьёрну сообщение: Спасибо за встречу, а рядом – улыбающееся солнышко, посылающее воздушный поцелуй. Я почти уверена, что не сделала бы этого, согласись Аксель выслушать меня».