Чтение онлайн

– Ты знаешь, почему я здесь?

– Ты стала немного несамостоятельна, мама. Тебе нужен уход. Пей свой кофе.

– Почему ты называешь меня мамой?

– Потому что ты моя мать.

– Я вроде бы тебя знаю, но не помню откуда. Ты одна из моих студентов?

Я не отвечаю. В любом случае она скоро забудет все, что бы я ни сказала.

Мать ставит чашку на стол и смотрит на меня так, словно собирается сказать мне что-то, чего никогда раньше не говорила.

– С меня хватит.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне надоело жить.

– Не надо, мама.

– Я хочу умереть.

– Не говори так.

Каждый раз, когда я прихожу, мы заводим этот разговор. И, как всегда, я думаю: а почему бы и нет? Мало того что ей не дают умереть, так ей не дают поговорить об этом. По закону, жизнь человека должно поддерживать, как бы больно ему ни было. В довершение ко всему человеку не позволяют озвучивать свое желание умереть. Все делается для того, чтобы не портить настроение молодым и здоровым. Молодые и здоровые, мы хотим, чтобы старики жили точно так же, как мы сами, чтобы они ели, спали и двигались. Именно к этому я постоянно призываю пациентов. И этим увещеваниям нет конца, даже в стенах дома престарелых, поскольку мы отказываемся терять надежду на то, что мы способны победить старость, способны затормозить регресс. Но нам неизвестно, каково быть в их шкуре, а когда мы познаем это, уже слишком поздно.

Мать вздыхает:

– Каждое утро я просыпаюсь с сожалением о том, что до сих пор жива.

Порой случаются проблески, будто она снова в норме, ведь произнести такие слова она могла и в здравом уме. Но ее глаза потухают так же быстро, как и зажигаются, и только я собираюсь сказать что-то в ответ, как дверь отворяется и входит медсестра.

– Ну, как у вас дела? – спрашивает она и обходит палату, поправляет подушки, выдает матери таблетки, и все это время она разговаривает с ней, как с малым ребенком – так же, как я сама общалась с постояльцами дома престарелых во время студенческой практики. Теперь же я улыбаюсь медсестре, как в свое время мне улыбались старики и их родственники, наклонив голову набок. Тогда мне казалось, что они завидуют моей молодости.

Однако довольно быстро я поняла, что то, что мне казалось завистью, на самом деле было высокомерностью, ведь они видели меня насквозь, как сейчас я вижу насквозь эту молодую медсестру, которая расхаживает вокруг нас, демонстрируя свое молодое тело и не скрывая, что наш возраст, наша серость приободряют ее. Она болтает с матерью, собирает чашки, мы улыбаемся. Мать знает, что сейчас положено улыбаться, и мы обе ждем не дождемся ухода медсестры. Я снова думаю о том, что и меня в свое время, должно быть, еле-еле терпели старики, в которых я, как сейчас она в нас, ворошила воспоминания своим танцем жизни и молодости. Две старые потрепанные кошки, мы во все глаза смотрим на эту чирикающую пташку, которая одновременно наблюдает за нами и прощает нас. Но пташка ничего из этого не понимает, ведь если мы когда-то были такими, как она, то и ей предстоит стать такой, как мы, но ее мозг отказывается впускать в себя это гнетущее осознание, поскольку птичке предстоит реализовать свою репродуктивную функцию.

Она останавливается перед нами, подбоченившись.

– Не забывайте, что маме нужно больше двигаться. Это способствует пищеварению.

Мы смотрим на нее и киваем, словно прилежные дети.

Ее голос звучит назидательно и надменно, но она об этом не подозревает, или же ей просто все равно. В последнее время у меня развилась неприязнь к молодым людям, то есть ко всем до тридцати лет, притом что десять лет назад это касалось только тех, кому еще нет двадцати. Представляю, что лет через тридцать я едва ли смогу себя заставить заговорить с кем-нибудь младше шестидесяти.

Наконец она уходит. Я меняю позу, а мать вздрагивает, как будто бы рефлекторно. Возможно, она боится, что сейчас я заставлю ее ходить по коридору с ходунками, как я делала еще пару месяцев назад, пока еще относила себя к человечеству. К счастью для матери, я давно не являюсь частью человечества, если я вообще когда-то ею была.

– Успокойся. Я не собираюсь тебя принуждать ни к чему. Мы можем просто посидеть.

Я с отвращением вспоминаю, как весь последний год я то и дело гоняла мать по коридорам, а сама при этом поглядывала украдкой на экран телефона в ожидании очередного сигнала от Бьёрна.

– Мама, – говорю я.

Она оглядывается в поисках источника звука, и ее взгляд останавливается на мне.

– Что?

– Я не гожусь для того, чтобы быть врачом, чтобы жить в семье. Я не гожусь ни на что.

Она отводит взгляд, словно силясь вспомнить, что же ей сейчас нужно сказать. И тут она выдает:

– Лучше синица в руках, чем журавль в небе.

Мать откидывается на изголовье дивана и начинает храпеть. При каждом вздохе дряблая кожа вокруг ее рта трепещет.

После первого знакомства матери с Акселем я спросила ее мнение.

– Он очень худой. И лицо у него детское.

Она говорила так, словно делала мне одолжение, чтобы потом я не стала обвинять ее: почему ты не предупредила меня, что он очень худой и что лицо у него детское?

Но я не сдавалась.

– Но разве он не симпатичный? Такой южанин.

Аксель слишком темноволосый для этнического норвежца, вся его семья такая. Мать ответила:

– Симпатичный. Но выглядит он как уборщик-гастарбайтер из «Гранд-отеля».

Я не раз рассказывала эту историю другим, преподнося ее как шутку, но обычно люди думали, что мать ревновала меня к нему. «У нее ведь никого не было, кроме тебя, она боялась тебя потерять». Люди говорили это, чтобы утешить меня, на их месте я поступила бы так же, мы все склонны к этому.

Но мать нисколько не ревновала меня. Она лишь хотела сбалансировать общую оценку. Симпатичный – да, южанин – да, но похож на уборщика из отеля.

Я встаю и смотрю на мать. Она так усохла, что ее тщедушное тело едва угадывается под заношенным платьем, которое когда-то было ей впору, а теперь велико как минимум на два размера. Тем не менее я явственно ощущаю ее присутствие, она словно заполнила собой каждый уголок палаты.

– Если бы я была такой, как ты, – говорю я тихо, – я бы сейчас удушила тебя подушкой. Думаю, мне даже не пришлось бы слишком сильно давить.

В ответ мать всхрапывает так громко, что все ее лицо содрогается.

В трамвае недалеко от меня стоит мужчина, вцепившись в поручень. Типичный наркоман: худой как щепка, с выдающейся верхней челюстью и впавшими щеками, покрытыми шрамами. На нем одежда, которая была в моде лет пятьдесят назад. Колени дрожат, глаза полузакрыты. Он держится за поручень обеими руками, практически повиснув на нем всем телом. Мужчина этот – сама нищета и убогость, однако ему, по крайней мере прямо сейчас, в этот самый момент, намного лучше, чем нам, трезвым пассажирам, с беспокойством наблюдающим за ним.

В школе нас пугали фильмами, в которых в красках показано, насколько опасны наркотики. Покрытые язвами полумертвые тела, проституция, гибель от передозировки в общественном туалете, перепачканном кровью, мочой и экскрементами. Зачем же они это делают? Я никак не могла этого понять, и никто не удосужился хоть как-то все объяснить. Никто не рассказывал нам о приходе, экстазе, невероятном подъеме, об этой потайной двери посреди серых будней, пройдя через которую можно оказаться в другом мире.