Чтение онлайн

Задерживаться в Дудинке профессор не мог. Но и оставлять товарища без присмотра врача тоже не годилось. Миддендорф надумал лечить Брандта в дороге, соорудив для него удобный ящик, обшитый оленьими шкурами. Докторская шляпа пригодилась в самом начале путешествия.

Вместе с походной больницей, установленной на оленьих нартах, экспедиция двинулась на северо-восток от Енисея, к реке Пясине.

На Пясине профессор встретил очень нужного человека. Это был маленький, ссохшийся старичок лет семидесяти, похожий на сказочного гнома. Несмотря на свой возраст, Тит Лаптуков (так звали старика) был вполне бодр. Он изъездил Таймыр, знал языки его кочевников и вполне мог быть переводчиком.

За Пясиной в снежном океане совсем редки темные пятна оленьих стад и накрытые шкурами чумы — жилища кочевников. Зато как ходко несутся к ним упряжки, почуяв легкий запах дыма!

Но никто не встречает гостей. Вход в один из чумов занесен большим сугробом.

— И здесь беда… — вздыхает профессор.

Он идет к тому чуму, над которым еще вьется дымок. Внутри темно. Глаза, привыкшие к монотонной белизне тундры, сначала различают только угли костра. В полутьме кто-то стонет. Две фигуры поднимаются навстречу вошедшим. Одна из них — в странном костюме, украшенном лентами и медными побрякушками.

— Ихний шаман, — шепчет старик Лаптуков.

Так вот каков этот почитаемый кочевниками знахарь и колдун! Не обращая внимания на посторонних, он начинает кружиться, что-то бормоча и ударяя в бубен. Его движения все ускоряются, он начинает подпрыгивать, словно одержимый.

— Болезнь, вишь, изгоняет, — почтительно шепчет Лаптуков.

Шаман бросает в костер горсть какого-то порошка. Смрадный дым наполняет чум. Шаман хрипло выкрикивает заклинания, на губах его появляется пена. Еще секунда — и он падает на пол, обессиленный своей нелепой пляской.

— Говорят, эти мошенники за свои кривлянья забирают у бедняков последних оленей? — спрашивает профессор.

Лаптуков кивает головой, но ему не по себе от этих слов: видно, он сам побаивается «колдуна».

Профессор хочет осмотреть больных. Шаман, приоткрыв глаза, следит за незнакомцем, который наклоняется над мальчиком, мечущимся в жару на оленьей шкуре. Едва профессор подносит ко рту больного лекарство из походной аптечки, как шаман вскакивает и толкает его под руку.

Профессору хочется дать мошеннику хорошую затрещину, но он сдерживается. Так больному не поможешь. Пусть Тит Лаптуков разъяснит шаману, что русский не хочет ему мешать, а своим зельем только усилит шаманские волшебные чары. И платы за лечение русскому не надо, шаман может забрать все себе.

В середине апреля экспедиция была уже у становища Коренного-Филипповского, расположенного возле 71-й параллели. Никто не соглашался здесь дать профессору оленей для переезда дальше на север, пока не начнется весенняя перекочевка. Но Миддендорф не особенно жалел о задержке: становище находилось как раз на границе тундры и лесотундры, и здесь стоило заняться кое-какими исследованиями.

На пригорке, расчищенном от снега, походный бур с трудом проникал в твердую, как камень, землю. Дошли сначала до пяти, потом до десяти-двенадцати метров.

— Александр Федорович, все то же! — удивлялся Ваганов, помогавший профессору. — Уму непостижимо! Когда же земля успела так промерзнуть?

Профессор снял меховые варежки и достал записную книжку:

— Может, за многие тысячи лет.

Он вспомнил утверждение немецкого ученого Буха: «Я вполне убежден, что нужно считать ненадежными все известия, в которых сообщается, будто на глубине нескольких футов от поверхности залегают почвы, не оттаивающие даже и в летнее время».

Вот тебе и «вполне убежден»! Да чтобы оттаял этот слой, который они прощупали буром, нужна по крайней мере жара Сахары. А ведь еще неизвестно, как глубоко он залегает. Может, под верхним покровом, немного оттаивающим летом и снова замерзающим зимой, ледяная почва, до которой не доходят ни жара, ни мороз, залегает на десятки, сотни метров.

Но не только вечная мерзлота интересовала молодого ученого. Он устроил в становище метеорологическую станцию, присматривался к быту кочевников, записывал их обычаи, а в хорошую погоду уезжал далеко в тундру.

Однажды оленья упряжка вынесла его к берегу Хатангского залива. Миддендорф знал эти места по описаниям своих предшественников. С волнением рассматривал он старую лодку, на которой, однако, сохранилась не только обшивка, но даже смола и гвозди.

То была лодка Харитона Лаптева, оставленная здесь сто два года назад.

Долго простоял над ней профессор.

Да, Россия начала исследование севера с достойным размахом и смелостью. Почти шестьсот человек — моряки, врачи, ученые, геодезисты, рудознатцы — отправились в минувшем XVIII веке к ее полярным окраинам. На огромном протяжении побережья Северного Ледовитого океана — от Печоры до Колымы — они боролись со льдами, мерзли в дымных зимовьях, хоронили товарищей, погибших от цынги и неслыханных лишений. И, несмотря ни на что, выполнили свой долг, обследовав и положив на карту самые недоступные места материка. Не зря историки науки назвали их поход Великой северной экспедицией.

На этой лодке, что лежит теперь на берегу залива, не раз плавали, наверно, Харитон Лаптев и Семен Челюскин.

Могучая Лена вынесла их корабль «Якутск» в океан. От ленского устья они повернули на запад. С великими трудностями смог пробиться «Якутск» до мыса, обозначенного ныне на картах именем Фаддея. Это ведь там Лаптев записал в дневник: «У сего мыса стоя, видели морских зверей, великих собою, подобных рыбе — шерсть маленькая, белая, яко снег, рыло черное. По-здешнему называют белуга». Лаптев описался: не «белуга», а «белуха».

На зимовку «Якутск» вернулся вот сюда, в этот Хатангский залив. Жизнь на зимовке была невыносимо тяжелой. Лаптев часто слышал от матросов «неистовые и нерегулярные слова».

На следующий год «Якутск» был раздавлен льдами. Почти двое суток команда с примерным мужеством боролась за сохранение своего наполовину затопленного корабля. Люди покинули судно лишь после того, как вода поднялась до палубы. Лаптев и Челюскин сошли на лед последними. Это было за 75° северной широты. Надвигалась полярная зима, а над моряками вместо крыши было холодное небо, постелью им служил влажный мох, пищей — кислые ягоды тундры да ржаные сухари.

Но Лаптев, этот храбрый моряк, не пал духом. И стоит ли обвинять его в том, что он пускал в ход даже плеть, чтобы заставить отчаявшихся встать с мерзлой земли, идти туда, где жалкие избы покинутой зимовки могли защитить их от гибели.

Крепкие люди были лейтенант Лаптев и штурман Челюскин! Корабль погиб — но они не сдались и к тем мысам, куда их в море не пустили льды, пошли по суше, через тундру. Не дошли, вернулись в Туруханск. Декабрьской темной порой, в пятидесятиградусные морозы, когда человек слышит шорох дыхания, железо становится хрупким, птица мерзнет на лету, Челюскин с тремя солдатами, оставив занемогшего Лаптева в Туруханске, вновь отправляется к северному краю материка. Он идет через тундру пять месяцев, пересекает весь Таймыр и оказывается у того самого мыса Фаддея, от которого «Якутску» пришлось повернуть назад. Идет дальше вдоль побережья, описывая бухты, мысы, острова. Пересекает 77-ю параллель. На всем материке не было тогда человека, который находился бы севернее его. 9 мая 1742 года Семен Челюскин, этот железный штурман с деревянного корабля, пишет в путевом журнале: «Погода пасмурная, снег и туман; пополудни в 5-м часу поехали в путь свой около морского берега… Приехали к мысу… Здесь поставлен маяк — одно бревно, которое вез с собой. Сей мыс каменный приярый, высоты средней, около оного льды гладкие и торосов нет. Здесь именован мною оный мыс: «Восточно-Северный мыс».