Чтение онлайн

Кропоткин, набрав команду из «сынков» — так назывались солдаты штрафных батальонов, освобожденные для заселения новых мест, — поплыл из Сретенска с несколькими баржами. Баржи несло течением, навстречу плыли каменные утесы, в светлые ночи испещренные пятнами теней. Река играла на перекатах, дробя блики лунной дорожки.

Если баржи наносило на мель, «сынки» нехотя лезли в воду и затягивали:

Дальше шел куплет, особенно близкий «сынкам»:

Если не считать пробоины в барже, наскочившей на камень, плавание по Шилке прошло удачно.

Вел себя на сплаве Кропоткин совсем не по-княжески — ел уху и кашу из общего котла, работал вместе с гребцами; Уставал он сильно, но ночами долго не мог заснуть и просыпался даже от легкого всплеска, от камня, сорвавшегося со скалы в воду; невольно думалось о разрушении гор, о работе рек.

Уже на Амуре, где Кропоткин помогал начальнику всего сплава майору Малиновскому, караван барж попал в беду. Его стал трепать один из тех страшных ураганов, которые по силе могут поспорить с тайфунами. Ветер вырвался из-за хребтов, стал валить деревья. Большую крытую лодку, в которой плыли Малиновский с Кропоткиным, едва успели укрыть в устье боковой речушки.

Когда буря стихла, с лодки увидели плывущие мимо доски, бревна, ящики, бочки с солониной. Стало ясно, что произошла катастрофа. Обломки барж плыли гуще и гуще.

— Все пропало, все пропало! — в отчаянии шептал Малиновский.

Ураган потопил сорок четыре баржи. Жители низовьев реки остались без хлеба.

Телеграфа в те годы на востоке не было. Чтобы предупредить о несчастье и попытаться до ледостава отправить новый караван, кто-то должен был немедленно плыть с донесением в Читу.

Поплыл Кропоткин. Гребцы, зная, зачем и куда спешит офицер, старались что было сил. Лодка плыла днем и ночью, в любую непогодь. Однажды ее почти залили волны, и Кропоткин отстегнул было большую сумку с серебряными и медными деньгами, собираясь нырять в воду…

Уже недалеко от Хабаровска гребцов догнал пароход. Когда Кропоткин поднялся на палубу, его тотчас окружили пассажиры:

— Скажите, вы не могли бы стать капитаном?

— Ке-ем? — в изумлении переспросил Кропоткин.

— Да наш капитан допился до чортиков, слег в горячке. Вот и некому вести судно. Может, попробуете?

Ну что тут будешь делать? Напрасно он уверял, что никогда не водил пароходы и что Амур знает совсем плохо. Пришлось двадцатилетнему «капитану» подняться на мостик. Лоцман, уже не раз плававший по Амуру, охотно ему помог. Вдвоем они благополучно привели пароход в Хабаровск.

Сменив один пароход на другой, а последний на верховую лошадь, привычную к горным тропам, Кропоткин привез донесение о катастрофе так быстро, что раньше, чем лед сковал Амур, новый караван продовольствия был уже отправлен.

В Благовещенск-на-Амуре из юго-восточных районов Забайкалья ездили обычно вдоль Аргуни и Амура. По карте выходило, что дорога напрямик через Маньчжурию была бы вдвое короче. Но по карте путешествовать легко. А как обстоит на самом деле? Можно ли пересечь напрямик маньчжурские хребты?

Это особенно интересовало забайкальских казаков. Им нужна была короткая дорога для перегона скота на восток.

О Маньчжурии говорили тогда мало хорошего. Люди нередко пропадали там без вести. В Маньчжурии сложил голову и храбрый топограф Ваганов, победитель снегов Таймыра.

Маньчжурские власти всячески мешали дружбе своих подданных с русскими; впрочем, казакам все же разрешалось изредка переходить границу для торговли.

Вот весной 1864 года казаки и задумали снарядить караван, который занялся бы не только торговлей, но и поисками прямой дороги на Амур.

Повел караван урядник Софронов. С казаками увязался и купец Петр Алексеев, человек робкий, к месту и не к месту повторявший «покорнейше благодарим-с». Особенно смешно было смотреть, как он, пуча глаза, дул на блюдечко с чаем, осторожно обгрызая кусочек сахару.

Купец был не из богатых: он сам ухаживал за своей лошадью и сам запрягал ее в двуколку с сукнами, позументами и разным галантерейным товаром, который собирался распродать в Маньчжурии.

Перед переходом границы караван ночевал в одной из казачьих станиц. Старуха-хозяйка, раздувая самовар, обратилась к купцу:

— Сынок, за тобой едет кто-нибудь еще?

— Не слыхал, бабушка.

— Как же, сказывали — какой-то князь… Рапотский, что ли… должен проехать. Будет он, нет ли?

Купец почесал затылок, что-то припоминая:

— Да, точно. Их сиятельство хотели приехать из Иркутска. Ну, да где же им в такую дорогу! Так они и остались в городе…

Вскоре казаки, гоня перед собой большой табун лошадей для продажи, перешли границу.

Сначала тянулась степь, похожая на забайкальскую, потом лесистые холмы. Затем начались горы. Казаки с радостью убеждались, что хребты Хингана совсем не так страшны, как о них говорили. Им посчастливилось даже выйти на какую-то старую, полузаброшенную дорогу, которая уходила между горами на восток.

Купец Петр Алексеев, в синем халате и монгольской островерхой шапке, шагал в пыли рядом со своей повозкой. При встречах с представителями власти он отходил в сторонку, предоставляя уряднику Софронову вести переговоры. Садился он только тогда, когда приглашал урядник, причем норовил сесть на самый кончик стула, приговаривая: «Покорнейше благодарим-с».

Но когда вокруг не было посторонних, купец вынимал записную книжку и карманную буссоль.

Маскарад понадобился Кропоткину — вы, разумеется, уже давно догадались, что это был он — для того, чтобы посетить край, который по-настоящему не был известен науке. Но если бы офицер, да еще князь, появился вдруг на дорогах Маньчжурии, местные чиновники не дали бы его каравану ступить и шагу вглубь страны.

Кропоткин вспомнил свои успехи в любительских спектаклях, где ему особенно удавались роли молодых купцов в комедиях Островского. На этот раз играть надо было особенно хорошо: в случае провала «купцу» грозила поездка в клетке на спине верблюда через пустыню Гоби, если не что-нибудь похуже.

Все было сносно до тех пор, пока к каравану не прицепился какой-то странствующий старик-чиновник. Сначала он присматривался к русским, а потом напялил шапочку со стеклянным шариком — знаком власти — и потребовал паспорта.