По направлению к Рихтеру
Шрифт:
Елена Сергеевна Булгакова рассказала сон, как видела Михаила Афанасьевича, собравшегося в Париж. Уже после смерти. Сидел на чемоданах — так ему хотелось туда. «По возвращении» он «отчитался»: «Все уже не то. Но суета — божественная!»
Представляю, какое разочарование было в Париже, когда я «изваял» там Седьмую сонату [163]. Не изваял — извалял! Совершенно отключился в первой части. Играю и не соображаю, где я. Потом подумал об устрицах… Хорошо, что до этого Шестая соната вышла веселой — так, как я хотел.
Теперь могу объяснить, почему я завалил первую часть. Я чуть ли не в первый раз попробовал линзы! Раньше хорошо видел зал, все очертания, а теперь — пелена! Потерял и «линейную» перспективу, и «обратную».
Старые голландцы выстраивали линию горизонта на уровне глаз. Точка отсчета — человек среднего роста. Вермеер все разрушил, соединив воображаемой линией «офицера и молоденькую девушку» [164](будете в Нью-Йорке — убедитесь). А в центре этой линии — самая сильная точка притяжения.
В Большом зале Консерватории — это не шестой ряд, как вам хочется, а одиннадцатый-двенадцатый.
Хотите — проверьте. Встаньте на место рояля.
Вообразите зал в выпуклом зеркале, как бы растяните его. Мысленно проведите линию до самой стены, но вы почувствуете, как она «тормозит» в этой самой точке. Направьте туда звук. Вы сами услышите, как он расходится по залу лучами.
Очень интересное отражение… Оставайтесь на окне! Тут отличная перспектива…
Я так и остался на окне, а Рихтер ушел за фотоаппаратом. Потом, когда он напечатал эту фотографию, то был очень доволен: «В этом что-то есть… Я вам, так и быть, ее уступлю. Но кто вам поверит, что фотографировал Рихтер?»
Седьмой обряд: «Тайное общество S.R.».
Ограничение необходимо. По молодости круг всегда шире, с годами он ужимается. С какого-то момента ты начинаешь терять друзей, но, приобретая новых, ты… (долго ищет нужное слово)почти ничего не приобретаешь. Новые чаще всего уступают старым.
В детстве я читал о «вторниках» Мелларме и уже тогда решил, что буду у себя собирать людей одного круга. Устраивать прослушивания, выставки… Список гостей у Мелларме меня впечатлял: Верлен, Уайльд, Моне, Дега… Но главное тогда — Метерлинк! Все они — символисты и провозглашали хранение тайны. Еще в Одессе я знал адрес, по которому собирались эти люди: Париж, Римская улица, 89!
Все дело в магните: если он есть, к тебе будут тянуться. Но нужно сделать так, чтобы была возможность отсечь, размагнитить.
Это хорошо, что Андрей Гаврилов собирает вокруг себя молодых. Так же, как я, что-то затевает, слушает. Нета Меликовна готовит изумительную «гаврюшку» [165]. Картины Владимира Николаевича создают атмосферу. Все поглядывают на его аппетитнейшую «Алину» [166]… Ничего, что в его обществе нет еще тайны, что оно подражательно. Но уже стремление к ней привело Гаврилова к Восьмой сонате Скрябина. Скрябина не сыграть, не чувствуя себя Посвященным!
Тайна не значит «элита», «сливки». Тот же Дебюсси уходил к жокеям, циркачам. Лотрек наблюдал жизнь на Пигали — именно там он нашел положение подбородка певице Иветт Гильбер [167].
Александр Георгиевич Габричевский, эрудит эрудитов, как-то спросил меня, какие я знаю тайные общества, ордена? Что знал, то перечислил: Мальтийский, Иезуитский… «Ты — немец, и ничего не знаешь о Розенкрейцерах? — переспросил Габричевский, после чего состоялась небольшая лекция. — Ты должен расти в своем ремесле и совершенствовать душу. Тогда ты сольешься с Распятой Розой. Читай Шекспира и играй Моцарта! Символика розенкрейцерства заключена в его д-moll'ном квартете.
Первая часть — это Распятие.
Вторая часть — Роза.
Третья часть — сооружение постамента из трех ступенек и соединение Розы с Крестом [168].
Но есть одно условие, от которого зависит твое Посвящение. Это — молчание! Ты должен держать рот на замке, как Папагено».
Святослав Теофилович изображает его мычащие, жалобные интонации.
Когда мы играли g-moll'ный квартет, я думал — чем Олег, Юра, Наташа — не «тайное общество», чем не «розенкрейцеры»? Мы же все совершенствуем душу… Но лучше от этого не сыграли!
До этого момента я тайну хранил — теперь я ее пустил по ветру. И, значит, никогда уже не стану розенкрейцером!
Довольный, идет на кухню и достает из холодильника «Вдову Клико». Провозглашается тост за совершенствование души.
Видите этот крест? (показывает его на груди).Это — Crux Ansata. Его прообраз в Британском музее в виде статуи. Я ее там видел. Ее привезли в Лондон с острова Пасхи На ночь я оставляю крест на рояле — чтобы он светил на клавиатуру.
Это все обряды.У Бриттена написано: «церемонии», но по-русски все-таки привычней.
По большому счету, эти обряды ничего не значат. Главное играть то, что написано в нотах. Я так думал и раньше, и теперь. Только одно сомнение.
Когда я больше играл по нотам — когда играл концерт Брамса с Лайнсдорфом или когда записал с Маазелем? Как два разных сочинения. Не говоря о том, что финал с Лайнсдорфом сыгран Allegro, а у Брамса — всего лишь Allegretto grazioso!
Когда я больше играл по нотам — когда играл Четвертое скерцо Шопена в Нью-Йорке или сейчас, на записи?
Догадываюсь, в чем дело. Играть не только то, что в нотах, но и между нот.Как хороший артист — читает между строк.Это трудно. Этому учишься всю жизнь, хотя никто этому не учит. И меня специально никто не учил — я только впитывал как губка. Ничего не отбрасывал — все запоминал. Потому что, если начнешь отбрасывать, то именно это потом понадобится.
Я и не преподавал из убеждения: нельзя ничему научить в классе! Если бы случилось несчастье и меня заставили, я бы стал деспотом. Думаете, ко мне не приходят прослушаться? Бывает так, что нельзя отказать.
Вот третьего дня, по настоятельной рекомендации N. Молодой человек садится играть терцовый этюд Шопена. Я же не могу ему сказать: молодой человек, я его еще сам недоучил…
Играет из рук вон. Сажусь в самом дальнем углу и посылаю ему заряды… чтобы остановить. Начинаю тихо «шипеть»: