По небу полуночи ангел летел...
Шрифт:
«Дорогие петербуржцы! Мы с вами находимся на праздничном празднике среди веселого веселья, — необъятная телеведущая Юлия Перченкина взгромождается на карнавальный крейсер, каковой от девичьего подгруза дает сильный крен. — Здесь трубят в трубы и танцуют танцы различные исторические персонажи».
«Опаньки с притопом — это дело всенародное, — раскуривает перед телекамерой свою курительную трубку Исторический персонаж. — Это такая же священная потребность тела, как молитва — потребность души. Считается, что опаньки с притопом выше симфонической музыки Петра Чайковского и силлабо-тонической поэзии Петра Вяземского, поскольку только пляшущий человек, без всякого звукового сопровождения, сам по себе становится и строфой, и арфой, и Орфеем. Как учил один киммерийский мудрец, надобно плясать опаньки так, чтобы все наше тело стало лицом. Поэтому, наблюдая за пляской, будьте осторожны и не приближайтесь к плясуну, когда его разгоряченный лик превращается в другую часть тела».
Губернаторский галстук
Обычный галстук — черный в серенькую полоску или красный в белый горошек — свидетельствует о некоторой претензии его обладателя на мужское достоинство. Также иногда обычный галстук служит его обладателю своей оборотной стороной, когда надобно цивилизованно промокнуть засаленные губы.
Всецело устремленный к отшельничеству, Сам предпочитает боевой галстук цвета морской волны или ратного поля. Его галстук, пропахший дымом походных тревог и высокой доблести, выглядит суровым предупреждением, если не мрачным пророчеством. Но ведь не всякому русскому дано быть самураем и мужественно двигаться по пути Дао. К тому же галстук, тугим узлом затянутый на шее, всякому русскому напоминает, прежде всего, веревочную петлю, каковую перед повешением старательно намыливает палач хозяйственным мылом. Не случайно виселицы на Руси издавна именовались галстуками.
Другое дело — губернаторский галстук, мастерски сшитый из тонкого шелкового материала, отделанный золотой византийской вязью, окропленный чистыми изумрудными слезками. Он является символом подлинного величия и славы. Такой галстук не носят — такой галстук несут торжественно, как царскую корону или папскую тиару, ступая по красной дорожке полновластия.
Отсюда складывалось превратное представление, что губернатор с галстуком — это настоящий губернатор, а губернатор без галстука — это уже как бы и не губернатор, а некий местный авторитет на колесах. Во избежание путаницы постовые на перекрестках заранее предупреждались о приближении высокого кортежа: «Галстук едет!» Отдав честь и проследив дальнейший путь кортежа, постовые непременно отчитывались по рации:
«Галстук повернул направо».
«Галстук повернул налево».
«Галстук встал».
В общем, галстук начинал жить своей самостоятельной жизнью, понемногу превращаясь в подобие живого существа, исполняющего верховную функцию: где находится галстук — там, значит, присутствует и хозяин. К слову, это явление распространилось по всему миру, и даже вошедшие в мировую моду «встречи без галстука» принципиально ничего не меняли, потому что достигнутые на них договоренности считались без галстука недействительными, не имели без галстука ни практического значения, ни законной силы — так, собрались паханы праздник попраздновать, водки попить, козла забить…
Изучая разницу между обычным козлом и козлом отпущения, французский философ Рене Жирар обнаружил, что сакральный смысл праздника состоит в жертвоприношении, причем пригодные в жертву существа отличаются от непригодных тем, что не требуют отмщения. «В действительности праздник мистическим образом реализует накопившееся насилие, исключая возможность его повторения в действительности», — заключил французский философ, пояснив, что человеческое общество начинается с религии, а религия есть не что иное как козел отпущения, вокруг которого человеческое общество и водит священный хоровод.
Поскольку каждый народ имеет свою религию, то и козел отпущения у каждого свой. В седой пустыне среди пирамид египтяне резали священного барана, а золотое баранье руно надевали на каменную статую божества. В австралийских лесах акильпа умерщвляли кенгуру, а выделанную шкурку превращали в куртку-кенгурушку. У культурных же петербуржцев козлом отпущения был галстук.
Причина такого выбора понятна. С одной стороны, за городской порядок отвечает именно губернаторский галстук, без которого ни одно постановление, ни одно действие не имеет силы. С другой стороны, губернаторский галстук — это такое элегантное существо, которое вряд ли потребует сатисфакции. Поэтому каждую весну, когда отмечался день рождения города, на Дворцовой площади совершался обряд жертвоприношения — шут, облаченный в красные палаческие одежды, огромными ножницами обрезал губернаторский галстук, тем самым слагая с его обладателя всяческие полномочия. Кому доставался обрезанный хоботок, тому доставалась и временная власть над городом…
С вожделением взирает на губернаторский галстук Яблочков, подступая все ближе и ближе к дощатому помосту, на котором совершается мистический обряд обрезания. Его треуголка, увешанная малиновыми бубенчиками, настойчиво позвякивает, двигаясь за инкрустированным пупком Волочайкиной. «Пропустите! — пищит Яблочков тонким, почти детским голоском, расталкивая толпу и протягивая ручку. — Мне поручили получить галстук, а не вам! Вы не имеете права! Я вам лампочку отключу!»
«А вот за лампочку ответишь!» — восклицает Исторический персонаж, щелкая Яблочкова по лбу раскуренной трубкой. Трубка рассыпается искрами — Яблочков падает наземь, роняя треуголку. «Вы не компетентные люди! Вы не знаете, что надо делать с галстуком! — всхлипывает Яблочков, отползая в сторону. — А я знаю! Я открою крематорий на телевизионной башне и подарю каждой ветхой семье раффлезию Арнольди на вечную память!»
«Петр Алексеевич! Петр Алексеевич! — из толпы выдирается взлохмаченная Волочайкина, прижимая к пупку желанный трофей. — Примерьте! Он теперь ваш!»
«Не хочу! — сучит ножками повергнутый Яблочков, капризничая. — Пусть теперь народ попросит, а я подумаю — соглашаться или нет!»
Народ, опоясанный крест-накрест пулеметными лентами с хлопушками, просить, конечно, ни о чем не собирается, а с дружным хохотом нацепляет Яблочкову между ног потрепанный галстук, как будто фиговый листок, нахлобучивает по уши треуголку с малиновыми бубенчиками и, подхватив, возносит на дощатый помост, где красный шут приветствует его возгласами:
«Виват, губернатор!»
«Виват, губернатор!»
«Ура! Ура! Ура!»
Карнавальная картинка
«Гей, акильпа Фома, поворачивай к центру!» — мимо дощатого помоста оранжевые куртки-кенгурушки тащат священное бревно, на котором тесаком вырезано: «Столп истины». Бревно устанавливается рядом с Александрийской колонной, где и начинается акция всенародного счастья.
Куртки-кенгурушки усаживаются полукругом, скрестив ноги. Старик Емшан, облачившись в старый сусанинский зипун, вскидывает оплечь плотницкий топор Петра и становится у бревна в стрелецкую стойку.
«Кому нужна правда?» — зазывает он зевак.
«Кому ж она не нужна? — отделяется от толпы Хотей Годович Чудат. — Правда завсегда нужна!»
«Так получи!» — старик Емшан ударяет топором по бревну, отсекая щепочку, и пером размашисто черкает на ней: «Правда».
«Кого интересует истина?» — молодецки прохаживается по кругу старик Емшан.
«Меня! — откликается одинокий юноша Бесплотных. — Меня интересует истина, но только не простая, а третья истина».
«Чего проще!» — старик Емшан трижды ударяет топором по бревну. На последней щепочке он надписывает: «Третья истина». И торжественно вручает юноше Бесплотных.