Чтение онлайн

— Девушки, осторожнее, к вам посадили предательницу.

На другой день Воронцову посадили еще в одну камеру. Но находившаяся там девушка сказала:

— Твое имя — Верка. Ты — фашистская шкура. Выдала Сергея, Ивана и Николая.

Так ничего и не удалось Воронцовой выведать от заключенных.

Возле рынка в Гатчине торговала мороженым молоденькая девушка Маша Веселова. Мороженое изготовлял ее отец — Яков Иванович. Взялся он за это дело не от хорошей жизни. До войны Яков Веселов работал на торфопредприятии. Когда же Гатчину заняли фашисты, он стал зарабатывать тем, что колол и пилил дрова. А потом смастерил тележку, покрасил ее в голубой цвет и начал торговать мороженым.

Мороженое было одного сорта — сливочное. Его зачерпывали ложкой с длинной ручкой и накладывали на вафлю. Положат, а сверху накроют другой вафлей. На вафлях были выдавлены имена: «Мария», «Нина», «Сергей»…

Покупали мороженое охотно. Когда питания не хватает, и мороженое, в котором больше соли, чем сахара, подспорье.

Поскольку Маша Веселова сама мороженое не изготовляла, а лишь продавала, главным в деле считался Яков Иванович. Машу же все знали как «дочь мороженщика». Так ее и называли.

Однажды в июне, часов в 11 утра, когда отец и дочь прикатили свою тележку, как обычно, к рынку и собирались начать торговать, к Маше подошел незнакомый человек.

— Вы будете Мария? — спросил он.

— Да, я — Мария, — ответила девушка.

— Можно вас на минутку?

Недоумевая, Маша отошла с ним в сторону.

— Вы арестованы! — быстро проговорил незнакомец. — Следуйте со мной!

— Папа! — успела лишь крикнуть Маша. — Меня арестовали. Прощай!

— Тише! — прошипел незнакомец, больно сдавив ей руку выше локтя. — Марш вперед!

Маша даже не сняла своей белой курточки, в которой обычно стояла возле тележки, — не успела! Так и шла в ней. Только слегка распахнула, чувствуя, как внезапно жарко стало от того, что ведут ее, арестованную, неведомо куда. Впрочем, куда же еще могли вести, как не в жандармерию?

Но Маша ошиблась. Хотя ее и привели в жандармерию, но долго там не продержали. Вывели из здания, заставили сесть в машину между двумя здоровенными солдатами и повезли. По пути заехали в какой-то незнакомый дом, вывели оттуда молодого парня, посадили рядом с Машей и покатили дальше.

Девушка тихонько охнула, когда увидела здание, к которому их привезли, — гестапо.

Там ее повели вниз в подвал. Открыли дверь. Сразу же обдало сыростью, затхлым воздухом. Маша остановилась на пороге. Но ее толчком в спину заставили шагнуть в камеру. Зловеще лязгнул железный засов.

Маша огляделась. Железная койка без матраса. Со стен течет. На цементном полу — вода. Посередине — доски. Таково ее новое жилище. Надолго ли? Высоко под потолком заделанное решеткой окошко. Оттуда в камеру пробивается немного света. Окошко выходит на улицу. Изредка мелькают ноги. Это идут люди. Вот бы выбить стекло да крикнуть, чтобы пришли на помощь. Нет, ничего не получится!

Отошла. Присела на койку. На улице Маше было жарко, а тут охватил озноб. Она дрожала. Белая полотняная курточка была плохой защитой от холода. А под ней на девушке был только летний ситцевый сарафан. Синенький, с белыми цветочками.

Вскоре однако Машу снова бросило в жар. Ее вызвали на допрос. В кабинете, куда ее ввели, находилось несколько человек. За столом — офицер. Светлые волосы аккуратно зачесаны на пробор. Глаза смотрят испытующе, холодно. Сбоку — переводчик.

Вопросы следовали один за другим: знаешь ли Сергея? Собиралась ли уходить в Ленинград? Партизанка ли?

На все вопросы Маша отвечала отрицательно. Сергея не знает. В Ленинград уходить не собиралась (про себя же подумала: «Если б имела такую возможность, ушла бы!»). Партизанка? Нет, не партизанка!

Ничего не добившись, гестаповцы пригрозили ей: «Мы тебе покажем!»

Снова увели в камеру. Не дали ни еды, ни воды. Ночь Маша провела в полузабытьи. Слушала, как капает с труб вода. Утром лязгнул засов. Конвоир повел Машу наверх. Девушка думала: «Опять на допрос?» Но оказалось, не на допрос. Ее ввели в длинную мрачную комнату. Маша окинула ее взглядом и побледнела. На стенах висели плетки. Мелькнуло в голове: «Сейчас будут пытать!»

Гестаповцы кинули ее на скамью лицом вниз. Свистнула плетка. Маша потеряла сознание…

Очнулась на полу. По голым ногам кровь течет. Икры почернели, вздулись. Боль нестерпимая. Фашистские палачи били девушку так зверски, что у нее на ногах лопнули кровеносные сосуды.

Опять повели на допрос. Снова те же вопросы: знаешь ли ты Сергея? Собиралась ли уходить в Ленинград?

Уже не было сил говорить. Маша лишь отрицательно качала головой.

В комнату ввели какую-то женщину. Она о чем-то стала говорить. Маша не видела ее лица — незнакомка стояла чуть поодаль. Один раз ее назвали по фамилии: Воронцова. О чем говорила она — Маша не вслушивалась. Не до того было. После истязаний она никак не могла прийти в себя. Только повторяла одно и то же: «Я ничего не знаю».

Гестаповец сделал знак, и женщину увели. А взамен привели высокого белокурого парня. Поставили прямо перед Машей — смотрите друг на друга. Лицо у парня было в крови. Видно, его тоже пытали. Но парень старался держаться мужественно. Упругий завиток волос падал ему на глаза, мешал глядеть. А убрать было нельзя — гестаповцы не позволяли даже поднять руку.

Это был Сергей, тот самый, о котором допытывались фашисты у Маши.

— Кто это? — спрашивали у нее, тыча пальцами. — Партизан?

— Не знаю! Не знаю! Не знаю!

Ничего не добившись, палачи отвели Машу в камеру. На полу она нашла кружку с водой. Попила. Немного легче стало.

Кончался второй день ее пребывания в гестаповском застенке. Под вечер дверь отворилась, и в камеру втолкнули женщину. Она опустилась на койку рядом с Марией. Заплакала. Заругалась.

— Ты кого это так? — спросила Маша.

— Верку, сестру мою родную. Это она наговорила и на тебя, и на меня, на всех. Ой, что-то теперь с нами будет? Я только что тиф перенесла, совсем еще больная, слабая. Фрицы меня прямо с постели стащили У меня ребенок грудной дома совсем один остался. Ой, что-то с ним будет? А с нами?

— У тебя все лицо в крови, — сказала Маша.

— Все равно, пусть, — ответила Галина.

— Дай вытру, — сказала Маша. Она уже совсем успокоилась. Все-таки вдвоем — не то что одной, не так страшно. — В кружке вода есть — попей. Возьми себя в руки.

Галина стала рассказывать.

…Ее везли в одной машине с Сергеем.

Сразу же начался допрос: «Где партизаны? Ты знаешь, где их лагерь?»

— Нет, не знаю!

Били по лицу. Тыкали кулаками в подбородок, так, что лязгали зубы. Таскали за волосы.