Чтение онлайн

— Наши! Ты слышишь — танки!

Он встает на колени и выглядывает за край чердака — немцы, бросив машины, бегут по берегу, бегут через парк между деревьев от виллы. И первые тридцатьчетверки, прорвавшись к реке, осыпают их градом пуль. Заметавшись возле проволочной ловушки, эсэсовцы пытаются выбежать из нее, многие падают, другие пытаются взобраться на сетку, но валятся, сраженные танковыми очередями.

Васюков рывком открывает люк и скатывается по лестнице вниз. За ним сползает Терещенко.

Он с трудом преодолевает лестницу, разбитый, заваленный рухлядью кабинет, зал с засыпанными пылью телами убитых. Он останавливается на каждом взглядом и выходит на разбитое фаустпатроном крыльцо.

Первая тридцатьчетверка, преодолев реку, взбирается на крутой берег. Заметив Васюкова, танкисты откидывают люк, и кто-то там появляется в черном шлеме, машет ему.

А Васюков, утирая залитый кровью и потом лоб, стоит, прислонившись к иссеченному пулями гранитному косяку, и пытается улыбнуться сквозь слезы.

Сзади из вестибюля выползает на ступеньки Терещенко.

За рекой над аккуратным сосновым леском поднимается красный диск солнца.

Наступило утро. Первое утро Победы.

Осенний солнечный день, городской вокзал.

К перрону подходит пассажирский состав, из которого высыпают люди. В обычной толчее не сразу разберешься, кто встречает, а кто приехал.

Зыков благополучно выбирается из вагона, минует привокзальную толчею. На ходу роясь в карманах куртки, чтобы найти монету, Зыков спешит к телефону-автомату.

Набирает номер.

— Я слушаю… — отвечает женщина лет тридцати пяти.

— Я приехал. Я люблю тебя, — говорит Зыков. Женщина счастливо улыбается.

— Вот уже пять минут я жду твоего звонка.

— Трудно выбраться даже из вагона…

— Дома все в порядке. Анюта, наверняка, уже вернулась из школы и ждет тебя.

К женщине кто-то подходит, о чем-то спрашивает. Она кивает, а в трубку:

— Я постараюсь освободиться пораньше. Целую.

— Я заеду в редакцию и домой. Целую.

Зыков выходит из телефонной будки. Проходит через толпу все так же спешащих людей. Выходит на привокзальную площадь, к стоянке такси. Большая очередь. Тридцать-сорок человек. Идет к остановке троллейбуса. Здесь тоже очередь, но не большая. Да и троллейбус уже подходит.

Распахиваются двери. Выскакивают люди. Зыков хочет войти, но…

— Здорово! — и Зыков поворачивается на приветствие. Знакомый журналист с портфелем-чемоданом.

— Ты что, приехал?

— Да, а ты уезжаешь?

— Да, Минск — Москва — БАМ!

Очередь тем временем перелилась в троллейбус, и дверцы его захлопнулись, что с досадой отметил Зыков. Знакомый тем временем сообщал новости:

— В редакции горячка, решил на пару деньков уехать, пока начальство поменяется. Да и материал понадобился. Кстати, знаешь, Семенова подняли в завотделом информации, а Кузькина в отдел писем. Ярился целую неделю. В общем — суета сует, вот и бегу.

Снова очередь. Подходит троллейбус. Снова распахиваются двери. Снова очередь переливается с тротуара в машину.

— Ну, пока, — говорит знакомый, — пожелай мне удачи. Он подхватывает свой портфель-чемодан, Зыков — свой, делают друг от друга по шагу, и знакомый, обернувшись, бросает:

— Да, слыхал, Миклашевич умер? Зыков оторопело замирает:

— Как — умер?

— Так, обыкновенно. Позавчера умер. Кажется, сегодня похороны. Ну, пока!

Очередь тем временем оказалась в троллейбусе, и тот, захлопнув дверцы, уехал.

Зыков все стоит и растерянно смотрит вслед ушедшему товарищу.

…А вокруг городская суета сует. Подошел троллейбус, а Зыков стоит.

Тем временем на секунды взглянем сверху на вокзальную площадь и далее на весь город с его движением людей и машин.

Зыков стоит еще мгновение на троллейбусной остановке, потом смотрит на часы, несколько растерянно оглядывается и быстро возвращается в сторону вокзала.

В камере хранения закладывает свой чемодан в металлический ящик, защелкивает его автоматический замок.

Заходит в будку телефона-автомата, набирает номер:

— Это — я. Прости, я должен уехать. Сейчас же. За город. В Сельцо. Там умер товарищ. Сегодня хоронят… Нет, ты его не знаешь. Сельский учитель. Постараюсь к ночи вернуться. Домой зайти не успел. Еще раз прости. Целую.

И еще один разговор:

— Аркадий Александрович, я вернулся из командировки, но сейчас должен уехать в Сельцо. Срочно. На пленуме буду завтра обязательно. Материал организую. Не волнуйтесь. Все будет в порядке. Вернусь, вернусь… В Сельцо. До завтра!

Зыков выходит из телефонной будки. На мгновение замирает, вперив взгляд перед собой.

И снова на секунду взглянем сверху на привокзальную площадь и… далее на весь город с его движением людей и машин.

После этого аппарат, упав с неба на землю, подхватит вступительные титры фильма и понесет их по загородному шоссе, врезавшемуся в тронутые первой желтизной перелески, в спокойную прозрачность далей бабьего лета.

Вот и Сельцо. В сотне шагов от шоссе вдоль дороги к школе начинается старая аллея из широкостволых, развалившихся в разные стороны вязов.

В дальнем конце аллеи на школьном дворе ждут кого-то «газик» и черная «Волга».

Зыков входит в аллею. Идет к школе. Это уже обветшалый и запущенный старосветский дворец: фигурная балюстрада веранды, беленые колонны по обе стороны парадного входа, высокие венецианские окна.

Зыков подходит к машинам. Людей не видно. Пустынно. Решительность пропадает. Несколько растерянно оглядывается. Сам себе:

— Где же они?

Но в этот момент из аллеи выскакивает еще один запыленный «газик» и, едва не наехав на Зыкова, тормозит.

Из брезентового нутра вываливается человек в измятой зеленой «болонье». Зоотехник.

— Здорово, друг, — приветствует он Зыкова с оживлением на упитанном самодовольном лице. — Тоже, да?

— Тоже, — сдержанно отвечает Зыков.

— Опоздал, брат. Уже похоронили. Вон — поминаем, — сразу приняв сдержанный тон Зыкова, тише говорит зоотехник. — А ну, давай пособи.