Чтение онлайн

«Эквадор. Численность населения в 1965 году 5 миллионов. Четыреста тысяч — живут в Кито. Шестьсот — в крупнейшем промышленном и торговом центре страны Гуаякиле, находящемся на тихоокеанском побережье в четырехстах с лишним километрах от столицы. Эти два города связаны друг с другом железнодорожной веткой, идущей почти на всем своем протяжении по горам, автомобильной дорогой, которая пролегла в основном через Косту».

…Кстати, пора бы решить, каким из этих двух маршрутов отправиться в Гуаякиль? Судя по предназначенным для туристов буклетам, железная дорога обещает более яркие впечатления: укутанный облаками вулкан Чимборасо, бездонные пропасти, таинственные горные ущелья, где, возможно, сохранились древние города индейцев. И, наконец, знаменитый «Нос Дьявола» — самый крутой на континенте, а может быть, и во всем мире спуск железной дороги с гор на равнину! Зато шоссе, идущее через Косту, позволит увидеть вблизи плантации эквадорских бананов. Есть о чем подумать и посоветоваться завтра с друзьями-комсомольцами.

На следующий день Энрико и Фабиано приглашают меня на экскурсию по Кито. Едем не туда, куда возят «грингос» туристические автобусы. У ребят свои «достопримечательности», не отмеченные в официальных справочниках и путеводителях: «В этой тюрьме сидели наши товарищи в годы диктатуры. Вон там, справа — швейная фабрика, она бастует уже сорок дней… Здесь состоялась самая мощная антиамериканская демонстрация за последние годы… На том углу один из наших погиб от полицейской пули».

С особой гордостью Фабиано показывает места, где он вместе с друзьями организовывал достойную встречу личному представителю президента Никсона губернатору Нельсону Рокфеллеру, совершавшему недавно пропагандистскую поездку по странам Латинской Америки:

— На этой улице мы расставили пикеты, отсюда летели камни. Полиция закидывала нас газовыми гранатами, но мы сумели блокировать весь центр города. Рокфеллеру пришлось добираться в президентский дворец боковыми улочками под прикрытием мощного полицейского эскорта.

Выезжаем за город. Вдоль шоссе справа и слева — серые от пыли мечи агав. Жаркое солнце бьет из зенита в макушку прямой наводкой. Вновь вспоминаю о белом листе бумаги с надписью «На экваторе в Эквадоре» и прошу Фабиано рассказать о себе. Он пожимает плечами: он убежден, что нет в его жизни ничего интересного… Родился и рос в семье бедняков. С десяти лет начал работать, чтобы помочь родителям сводить концы с концами. Сначала — во время школьных каникул, потом, с тринадцати лет — постоянно. Кем работал? Уличным торговцем, «мальчиком» в доме моделей: открывал двери сеньорам, проплывавшим в благоухающие салоны в поисках последних новинок из Парижа, Рима и Рио-де-Жанейро. Потом был таким же мальчиком на побегушках в булочной, затем — посыльным в маленькой книжной лавке. Однажды осенила идея: с тремя братьями купили в складчину фотоаппарат, решив попытать счастья на поприще фотографии. Братья вскоре отказались от этой затеи, а он так и остался фотографом. Повезло, попалась хорошая камера: советский «Зенит».

Лет шестнадцати вступил в «Коммунистическую молодежь Эквадора» и отправился в одну из самых глухих провинций организовывать там крестьянское движение. Было трудно. Очень мешали «леваки», пытавшиеся, следуя модным тогда у некоторой части молодежи заветам «великого кормчего», спровоцировать крестьянские бунты без подготовки, без проведения разъяснительной работы. Однажды один такой «агитатор» явился в деревню и чуть ли не с пеной у рта потребовал, чтобы «революционные массы» немедленно отправились «на штурм» усадьбы богача-землевладельца. Усадьба, надо сказать, охранялась наемными бандитами, вооруженными до зубов, а у «масс» — нескольких десятков индейцев — не было ничего, кроме мотыг, которыми они обрабатывали господскую землю.

— Почему вы не хотите атаковать гнездо эксплуатации? — кричал «агитатор».

— Но ведь там же солдаты, охрана, — почесывали затылки индейцы. — У них пулеметы.

— А, так, значит, вы — трусы?

— Нет, мы не трусы. Мы просто ждем, — спокойно сказал пожилой индеец.

— Чего ждете?

— Чтобы ты пошел впереди и научил нас, как это можно взять эту усадьбу голыми руками.

— «Революционер» ретировался, а спустя несколько месяцев, — вспоминает Фабиано, — коммунисты и комсомольцы подняли этих же крестьян. Но не на самоубийственную авантюру, а на мощную забастовку. Индейцы откликнулись. По всей провинции работы на полях и плантациях прекратились. Крестьяне потребовали повысить минимальную заработную плату с 6 до 15 сукре в день и ввести социальное страхование. Было трудно: владельцы поместий вызвали войска, дело чуть не дошло до кровопролития, но индейцы держались стойко и победили!

— Так мы еще раз убедились в правоте ленинского учения о том, что революционная теория становится материальной силой тогда, когда она овладевает массами, — завершает рассказ Энрике. И оглушительно чихает. Слишком уж пыльно: по узкой каменистой дороге наша машина преодолевает последние метры до одной из двух вершин горы Пичинча, к месту битвы между освободительной армией маршала Антонио Сукре и испанскими колонизаторами. Эта самая, как говорят, «высокая» битва в истории войн состоялась в мае 1822 года и положила конец испанскому владычеству в Эквадоре.

У воздвигнутого на небольшой площадке пирамидального обелиска мы помолчали. Внизу, прикорнув в могучей ладони Кордильер, съежился крохотный Кито: россыпь светлых кубиков-домиков на оливково-бурой земле. Словно хрупкие елочные игрушки, переложенные ватой облаков.

тихо сказал Фабиано. Со всех сторон, насколько хватало горизонта, громоздились вулканы: Панесильо, Руминяви, Синчолагуа. И двуглавая Пичинча, на которую мы забрались.

Глядя на пестрые, словно в заплатах, склоны, на кратеры, пока тихие, но способные грозно пробудиться в любую минуту, я подумал, что в будущем очерке мне, по всей видимости, не избежать традиционного журналистского штампа: сопоставления кипящих в этой стране политических страстей с вулканическими процессами в недрах гор, окружающих ее столицу.

В Гуаякиль меня неторопливо везет синий автобус фирмы «Виатур». По совету Фабиано я выбрал все-таки маршрут через побережье. Сначала автобус петляет, забираясь все выше и выше по серпантину Анд. То справа, то слева возникают под ярким, но не греющим здесь, в горах, солнцем снежные вершины. Внизу под обрывами сереют проплешины: следы обвалов и осыпей. Через каждую сотню метров наплывают желтые ромбы предупредительных знаков, сообщающие о крутом повороте, сужении полотна, опасности юза, и на обочине дороги у самого обрыва мелькают одинокие кресты над могилами водителей, презревших эти знаки.

Через каждые три-пять минут под колеса автобуса ныряют начертанные на асфальте яркой краской имена трех основных кандидатов, оспаривающих в яростной борьбе друг с другом пост президента на выборах, которые должны состояться через несколько недель: «Голосуйте за Веласко Ибарру!» Через сотню метров: «Наш кандидат — Андрес Кордоба!» За поворотом шоссе: «Камило Понсе ждет твоего голоса!»

Обязательно надо запомнить, как равнодушно утюжит эти три имени наш широкий и неповоротливый, как бабушкин шкаф, экипаж, сработанный, если мне не изменяет память, мастерами «Бритиш лейланд» еще чуть ли не до второй мировой войны. На крыше его, как у старинных дилижансов, громоздится багаж, расшифровывающий разноплеменную пестроту пассажиров этого Ноева ковчега: расползающиеся по швам и потому перевязанные ремнями и веревками чемоданы всех мастей и размеров, тяжелые сундуки с висячими замками, которые сгодились бы даже к воротам Букингемского дворца, корзины с испуганно квохчущими курами, рюкзаки, мешки, сумки, пластмассовые тазы и цинковые ведра, ящики с морскими свинками. Не успел узнать, почему это так, но факт остается фактом: после собаки самое любимое и самое распространенное домашнее животное у индейцев горного Эквадора — морские свинки, чье мясо считается здесь самым изысканным лакомством.

Внутри автобуса картина не менее пестрая: сзади, на самых тряских местах, несколько молчаливых индейцев. На средних сиденьях и впереди — разночинный местный люд: провинциальный коммивояжер с пухлым портфелем, прилежно читающий «Эль Комерсио», три девушки-гимназистки, многодетная мамаша с разнокалиберными детишками, две монашки, похожие друг на друга, как близняшки, почтенный седой старик, еще до старта углубившийся в зачитанный до дыр «Тропик Козерога» Генри Миллера и завершивший чтение лишь на финише в Гуаякиле, солдат, то ли едущий в отпуск, то ли возвращающийся в часть, юная чета американских студентов, из тех, кто путешествует по миру с рюкзаками за спиной.

Атмосфера в «ковчеге» настороженно-доброжелательная. На первых километрах царит тишина, потом начинается процесс знакомства, возникает необходимость в мелких взаимных услугах: «Нет ли случайно у сеньора спичек?», «Не знает ли „мадама“, когда мы прибудем в Санто Доминго?» Чей-то ребенок захотел пить. К его мамаше тянутся сразу несколько термосов, фляг и бутылок кока-колы. Одна из гимназисток включает транзистор, и «ковчег» заполняется властным басом эквадорского Шаляпина. Под аккомпанемент джаза, исполняющего марш из фильма «Мост через реку Квай», он энергично убеждает нас отдать свои голоса за Веласко Ибарру, который, став президентом, принесет стране процветание и прогресс, даст работу — безработным, хлеб — голодным, школы — детям, больницы — больным. Гимназистка, поморщившись, меняет нажатием кнопки волну. На смену «Радио Насиональ» из Кито приходит гуаякильская радиостанция «Ондас дель Пасифико» — «Волны Тихого океана». Проникновенным меццо тамошняя Людмила Зыкина призывает голосовать за Камило Понсе, который принесет любимой родине прогресс и процветание, даст больницы — больным, школы — детям, хлеб — голодным, работу — безработным. Девушка нажимает еще одну кнопку и попадает на радиостанцию Куэнки, которая пронзительным голосом местного Шарля Азнавура настойчиво требует, чтобы эквадорцы дружно проголосовали за Андреса Кордобу, который принесет своей родине прогресс и… трах! Гимназистка в сердцах выключает приемник, возвращая нам благословенную тишину и покой.