Чтение онлайн

— Садись, — коротко бросил Чижов, дочитывая последнюю страницу дела. — Что собираешься предпринимать дальше?

— Буду просить санкцию на арест Рябчикова, — ответил я.

— Рябчикова? — откинулся в кресле Чижов. — Не пойдет. Я хочу предложить тебе выпустить из-под стражи Ухова.

Слова начальника следственного отдела подействовали на меня, как холодный душ. Я подумал, что Чижов по каким-то ему одному известным соображениям решил свести на нет весь мой труд.

— Какое обвинение ты предъявил Ухову? — спросил Чижов.

— В групповой краже государственного имущества…

— На каком основании?

— На том, что факт кражи бус налицо, а он их сбывал. Кроме того, участвовал в предыдущих кражах.

— О других кражах — особый разговор. Их, возможно, вменять никому не придется. Заявок нет, ущерб не определен, и удастся ли его определить — одному богу известно, надежды почти никакой. Будем говорить о бусах. Ухов участие в этой краже не признал и показал, что получил их от Рябчикова и Сулейманходжаева. Чем доказано его участие в краже? Ничем. Это во-первых. Во-вторых: что будет, если Рябчиков и Сулейманходжаев станут отрицать свою вину в краже бус или признают ее, но заявят, что Ухову ничего не давали? Они могут дать показания и о том, что сами получили бусы от других лиц. Что тогда? Так и будешь сажать всех подряд? А если эти ниточки где-нибудь оборвутся и до воров ты не доберешься вообще? Как тогда докажешь, что Ухов и его друзья приобретали и сбывали заведомо краденое имущество? Их собственными признательными показаниями? Пока, кроме Ухова, никто таких показаний не дал. Допустим, они появятся. А до суда сохранятся? Признание — не царица доказательств. Оно — лишь звено в их цепи, а ты эту цепь пока не выковал, только заготовки для нее сделал, не больше.

Поток вопросов, доводов и оценок, который обрушил на меня начальник следственного отдела, спутал все мои мысли. Когда Чижов замолчал, я только и смог сказать, что дорогостоящие бусы на дороге не валяются, что они могли быть изъяты у государства только преступным путем и от этого обстоятельства никуда не уйти.

— А разве ящик не мог вывалиться из кузова сам, ну, скажем, во время качки, когда машины объезжали разбитый участок дороги? — сразу же парировал эти аргументы Чижов.

— Мы должны заниматься не предположениями, а оценкой реальных фактов и достоверных сведений о них, — ответил я, постепенно приходя' в себя. — В данном случае мы знаем, что веревки и брезент были разрезаны. Это при необходимости подтвердит экспертиза. Участие Ухова в других кражах, если даже в них не придется никого обвинять, тоже имеет доказательственное значение…

Этот спор, наверное, продолжался бы до бесконечности: где два юриста, там три мнения. Его прервал шум в коридоре.

— Наши вернулись, — сказал Чижов. — Давай доложим дело прокурору.

Прокурор оказался легок на помине. Войдя в кабинет, он протянул мне руку:

— Спорите? Это уже хорошо. Продолжайте.

Прокурор сел напротив меня, закурил и стал вникать в существо разговора.

— Я не уверен, что разобрался в обстановке до конца, но кое-какие соображения у меня возникли, — сказал он некоторое время спустя. — Думаю, что Ухова освобождать нельзя. Иначе может быть утрачена перспектива. А она наметилась. Однако обвинение ему нужно изменить. Его участие в хищении — пока только догадка, не больше. Есть доказательства того, что он приобретал и сбывал имущество, заведомо добытое преступным путем. Обвинять его в более тяжком преступлении мы не имеем права. Что касается Рябчикова, то санкцию на его арест я сейчас дать не могу. К этому вопросу, мы вернемся после того, как вы, Дмитрий Михайлович, допросите его в Калинине.

Слушая прокурора, я придирчиво вникал в его слова. Поначалу они казались мне слишком рассудочными, но, вдумавшись в них, я понял, что прокурор, если он действительно прокурор, должен был сказать именно так — твердо, трезво, не строя иллюзий, но с верой в будущее и в силы следователя.

Проходная Калининского экскаваторного завода гудела, как растревоженный улей. Двери почти не закрывались. Беспрестанно вертелись турникеты. Люди с развернутыми пропусками в руках шли, не останавливаясь, мимо вахтеров к своим цехам. Приближалось начало рабочего дня.

Я побывал здесь накануне. В списках командированных без труда нашел фамилию Рябчикова. Теперь, сидя за стеклянной перегородкой бюро пропусков вместе с оперативником из городского отдела милиции, я ждал от вахтеров сигнала о его появлении. Нервы мои были напряжены до предела. Но вот возле одного из турникетов возникла пробка: вахтер остановил молодого приземистого мужчину в сером пальто, с непокрытой головой и направил его в бюро пропусков. Я вышел ему навстречу, спросил:

— Геннадий Рябчиков?

— Да, — ответил мужчина.

— Я — следователь. Дайте ваш пропуск.

Рябчиков протянул мне пропуск.

— Теперь дайте паспорт.

— Это почему? — возмутился Рябчиков.

— Потому что он вам, возможно, больше не потребуется, — спокойно ответил я и, когда Рябчиков отдал паспорт, предложил ему — Пойдемте с нами.

— Куда?

— В милицию.

Когда схлынул людской поток, мы втроем вышли из проходной и зашагали по улице. Порывы весеннего ветра били нам в лицо, солнечные блики заставляли жмуриться. Рябчиков делал вид, что не замечает своих спутников. Засунув руки в карманы, он прыгал через стянутые льдом лужи, улыбался сам себе и что-то насвистывал, но в конце концов не выдержал и спросил, обращаясь ко мне:

— Вы откуда?

— Из Ленинграда.

— Из Ленинграда? — удивился Рябчиков. — К стыду своему, никогда в нем не бывал.

— В Ленинграде мой дом, — уточнил я. — А работать приходится в Новгородской области. Пролетарку, Зайце-во, Вины знаете?

— Знаю…

— Вот там и работаю.

Рябчиков замолчал. Взглянув на него через минуту, я обратил внимание на то, что вся его голова стала мокрой. Пот струйками тек по лбу, вискам, шее, каплями висел на бровях, кончике носа, на подбородке и даже на мочках ушей. И волосы от него потемнели — сделались почти черными. С таким явлением мне еще не приходилось встречаться, но я понял: Рябчиков потрясен, сломлен и готов сдаться.

— Что это вы так вспотели? — все-таки спросил я. — Вроде бы не жарко…

Рябчиков молча вытирал лицо ладонью, а пот все лил и лил.

Мы дошли до горотдела милиции, заняли пустующий кабинет. Рябчиков сбросил пальто и остался в промокшей до нитки рубахе.

— Сколько мне дадут? — напрямик спросил он.

— Не знаю, это дело суда, но если хотите, чтобы дали меньше, рассказывайте сразу правду.

— С чего начинать?

— Можете с роликов, а можете вот с этого, — я вынул из портфеля изъятые снизки бус. — Как вам будет удобно…

— И про ролики знаете?

— Не только про них, но и про утюги…

— А про капусту и помидоры? Началось-то ведь с ерунды…

— Если хотите, давайте с них. Дело ваше. Я слушаю.

Рябчиков вытер рукавом лицо, провел ладонями по коленям.

— Надо же… Два месяца, как женился… Жена в положении.

— Об этом надо было думать раньше. Теперь это может смягчить наказание, но уйти от него уже невозможно. Слушаю вас.

И Рябчиков начал рассказывать. Его показания ничем не отличались от показаний Ухова, воспринимались легко, поэтому я, слушая их, не делал для себя никаких пометок.

— Что касается бус, то с ними было так: когда до конца работ оставалось немного, кто-то из нас сказал, что перед отъездом домой неплохо было бы прибарахлиться. Поговорили об этом и забыли, но однажды Гришка уехал к своей Тамарке в Вины, а мы с Рашидом купили бутылку водки, и разговор о тряпках возник снова. Я сказал, что в ящиках могут попасться не только ролики и утюги. Рашид понял меня сразу. Мы вышли на дорогу, долго ждали, промокли, хотели вернуться, но в это время увидели вдали свет фар. Подъехали три «МАЗа», и, когда они стали объезжать недостроенный участок, Рашид вскочил в последний и выбросил из него ящик. Мы оттащили его в лес, открыли и обалдели. Он был доверху забит коробочками с бусами. Рашид глянул на бирки с ценами и говорит: «Если загнать все это, то можно несколько лет жить не работая». А я испугался. Их ведь обязательно искать будут, а раз так, то на сбыте сгореть можно запросто. И потом, как это жить и нигде не работать? Спорили мы долго, к согласию не пришли. Решили подождать Гришку, а ящик спрятали в окопе, ветками забросали. Когда Гришка вернулся, мы ввели его в курс дела. Он попросил дать ему пять снизок, а с остальными, сказал, что хотите, то и делайте. У меня при себе было три снизки, у Рашида три. Гришке они понравились. Он забрал пять штук, а я ту снизку, что осталась у меня, решил увезти с собой в Дзержинск и подарить невесте. Один Рашид не мог успокоиться. Он сказал, что загонит остальные бусы цыгану Леньке. Как он поступил на самом деле, не знаю. Домой, в Узбекистан, Рашид уехал с маленьким чемоданчиком.