Чтение онлайн

Но каковы послдствiя подобнаго взгляда на жизнь? согласны ли они съ высокими, благородными, человческими свойствами? Дадутъ ли они дйствительно то успокоительное примиренiе, основанное на любви, какъ признакъ свжести и здоровости организма, или подъ ними кроется что – то иное, отъ чего содрогается наше сердце и охватываетъ душу тоска? Это – болзненная апатiя, безнадежное отчаянiе, отравляющiя нетолько современныхъ намъ людей, но какъ хроническая болзнь, переходящiя на то поколнiе, которое смнитъ насъ и отъ котораго уже вправ будутъ ожидать не одного нещаднаго анализа, не одной разлагающей рефлексiи, не одного разрушающаго отрицанiя, но горячаго дла, геройскаго подвига. Если поплатились мы униженiемъ нашего собственнаго достоинства за ошибки, не нами сдланныя, то эти ошибки и подавно не будутъ въ состоянiи снять отвтственности съ будущихъ людей за недостатокъ воли, за слабость характера, за неспособность на дло. Что за оправданiе, что вс люди скроены по одному образцу, созданы по одному типу, что различiе между ними боле кажущееся, а въ сущности они вовсе не различаются другъ отъ друга? Разумется, что за подобнымъ оправданiемъ слдуетъ душевная, невозмутимая тишина и конецъ всякому негодованiю. Зачто же въ самомъ дл сердиться на человка за его грубость, пошлость, безнравственность, когда вы убждены, что каждый на его мст поступилъ бы также какъ онъ? Всмотритесь въ дйствiя и поступки какого – либо негодяя, вникните хорошенько въ обстоятельства, среди которыхъ родился и выросъ онъ, – вы объясните себ его поведенiе и поступки; но объяснить фактъ не значитъ еще примириться съ нимъ. И это нетолько въ сфер нравственной, духовной человческой жизни, въ которой никогда не снимется отвтственности съ человка, какъ организма, боле или мене способнаго на развитiе своей воли и характера, но и въ сфер явленiй грубой матерьяльной или животной жизни. Допустить противное значитъ допустить грубый, восточный фатализмъ и успокоиться на безстрастномъ индйскомъ самосозерцанiи. Ударила молнiя въ домъ и произвела въ немъ пожаръ, опустошенiе, смерть. Явленiе совершилось по законамъ природы; они никогда и никмъ не могутъ быть нарушены; вамъ извстны эти законы и послдствiя ихъ. Чтожъ? явленiе объяснено, ничто въ немъ не сокрыто отъ вашей пытливой мысли – слдуетъ ли затмъ примиренiе? Мы не говоримъ, что плакать и бсноваться, рвать на себ волосы и страдать поможетъ настоящему длу. Мы говоримъ, что слдуетъ вступить въ борьбу съ грубою стихiей, побдить ее вочто бы то нистало, – но не примириться съ фактомъ уже потому, что примиренiемъ не спасешься отъ другого и третьяго удара безсмысленной силы. Но если подчинить ее невозможно, если борьба не подъ силу, если побда не является даже мечтой? Все же прочь примиренiе, не хочу я его! Тогда я лучше согласенъ плакать и бсноваться, страдать и рвать на себ волосы. Вспомните миъ о Промете, этотъ великолпнйшiй миъ юной греческой фантазiи. Посмотрите какъ свжъ и великъ онъ, несмотря на три тысячи лтъ, которые раздляютъ насъ отъ времени его созданiя.

Тмъ безотрадне и нелпе является примиренiе въ явленiяхъ нравственной, духовной человческой жизни. Объяснить можно какое угодно преступленiе. Въ природ все связано неизмннымъ, вчнымъ закономъ причинности: преступникъ вышелъ преступникомъ потому, что ничмъ другимъ не могъ выдти, ужь такъ сложилась жизнь его; быть – можетъ, и это даже весьма вроятно, что ему нелегко было сдлаться преступникомъ, что онъ пережилъ страшныя, мучительныя минуты, пока не дошолъ до того состоянiя, въ какомъ вы его застаете. Но это, повторяю, тоже объясненiе, а не оправданiе. Я понимаю, что само преступленiе можетъ возбудить къ себ наше сочувствiе, но во всякомъ случа это сочувствiе измряется борьбой, происходившей въ душ преступника. Сочувствiе это можетъ быть дотого сильно, борьба дотого возвышенна, что попранный законъ отходитъ на второй планъ, и преступникъ оправданъ если не общественными учрежденiями, то общественною совстью. Вспомните случай, бывшiй въ парижскихъ ассизахъ, куда привели мать, пойманную въ воровств булки изъ одной пекарни, для спасенiя отъ голода своего ребенка; да и многое можно припомнить изъ случившаго на глазахъ нашихъ. Съ человка потому нельзя снять отвтственности за дла его и поступки, что онъ человкъ, что въ немъ лежитъ возможность дйствовать и иначе, хотя мы и можемъ объяснить себ, почему онъ поступилъ именно такъ, и почему вовсе не могъ поступить иначе.

Обращаясь теперь къ нашему герою, мы скажемъ ему: не оправдывайся ни средою, ни воспитанiемъ, ни обстоятельствами, потомучто ты достаточно уменъ и хорошо понимаешь, какiя будутъ послдствiя всхъ твоихъ поступковъ, да и незнанiемъ оправдаться не сможешь. Не примиримся мы и съ страданiемъ героя, какъ естественнымъ и ближайшимъ слдствiемъ его безхарактерности и пошлости; не утшимся и тмъ, что на его мст поступилъ бы точно такимъ образомъ всякiй другой изъ нашихъ «лучшихъ людей». Нтъ, мы не снимемъ съ него отвтственности, и въ чувств, возбуждаемомъ имъ въ насъ, нельзя не найти оттнка презрнiя. Онъ измняетъ идеалу, сложившемуся о немъ въ голов нашей до этого грустнаго свиданiя, онъ не то, что говорилъ, онъ обманулъ насъ, какъ обманулъ создавшаго его художника. Мы не извиняемъ его еще боле потому, что по этому поступку, по отношенiямъ его къ любимой женщин, мы имемъ полное право составить невыгодное понятiе о его честности и благородств на всякомъ иномъ поприщ дятельности; мы не станемъ ожидать отъ него длъ, подвиговъ, на которые необходима прежде всего извстная доля самопожертвованiя, увлеченiя, въ которыхъ рефлексiя неумстна и только вредитъ.

Вмсто симпатiи къ герою растетъ въ душ нашей отвращенiе къ нему, зато что онъ обманулъ насъ. Отношенiя мужчины къ женщин служатъ врнымъ мриломъ для нравственной оцнки его, если они двоедушны, нечестны, – грустно становится при мысли, чмъ окажется такой человкъ на всякомъ другомъ поприщ. Эротическiе вопросы, какъ бы ни глумились надъ ними, останутся вчно животрепещущими, вопросами, на которые прежде всего откликнется человкъ.

Но почему же любовное свиданiе, любовное признанiе ставятъ втупикъ современнаго героя? Почему не готовъ онъ бжать за своимъ счастiемъ такъ же добродушно, такъ же откровенно и безбоязненно, какъ длали это герои проходящаго поколнiя, какъ длаютъ и теперь многiе, всегда готовые на любовную интригу? Почему губы героя заклеиваются, когда нужно произнести признанiе въ любви, которою переполнено его сердце, между тмъ какъ прошлые герои не задумывались никогда надъ подобнымъ дломъ, между тмъ какъ многiе и теперь изъ принадлежащихъ къ числу «лучшихъ людей» готовы произносить признанiе хоть по разу въ мсяцъ, если еще не чаще? Мы уже сказали, что «лучшiе люди» боле уважаютъ чувство, боле цнятъ свое слово. Они знаютъ, что признанiе ведетъ за собою цлый рядъ послдствiй, къ которымъ невозможно не относиться серьозно безъ потери права на имя честнаго человка и на чувство собственнаго уваженiя къ себ. Теперь мы и обратимся къ этому вопросу, къ послдствiямъ, которыя ведетъ за собою честно высказанное признанiе въ любви къ любимой женщин.

Мы не возьмемъ на себя роли защитника романтической вчной любви; мы знаемъ несостоятельность человческаго чувства нетолько предъ вчностью, но и предъ размромъ человческой жизни, но далеки и отъ того, чтобы все значенiе одного изъ самыхъ великихъ человческихъ чувствованiй приравнять мимолетному поцлую двухъ случайно встртившихся мотыльковъ. На чувств любви построена семья, на семь построено все общественное зданiе. Чт'o бы ниговорили новйшiе реформаторы, чувство, необходимость семьелюбiя нельзя вычеркнуть изъ сердца человческаго, какъ нельзя исключить изъ него чувства любви. Несостоятельность новйшей семьи предъ политико – экономической и нравственной критикой доказываютъ только, что и это краеугольное учрежденiе также подвержено измненiямъ и реформамъ, какъ всякое иное учрежденiе, но несовмстность его съ человческимъ развитiемъ можетъ быть признана тогда только, когда будетъ доказано, что для благоденствiя и преуспянiя человческаго рода людямъ слдуетъ разойтись, жить врозь, а не вмст. За любовью же послдуетъ непреложно жизнь вмст и семья съ ея выгодными и стснительными сторонами, съ ея радостями и горестями. Но семья есть нетолько учрежденiе гражданское: она освящается еще и церковью, бракомъ. Бракъ становится дломъ гражданскимъ и религiознымъ; онъ вмняетъ законы, которые во имя общечеловческихъ интересовъ сковываютъ личную свободу. Общество построено на принесенiи ему въ жертву личной свободы или по крайней мр значительной ея доли; для личности ничего нтъ возмутительне, какъ стсненiе этой свободы. Отсюда борьба, ухищренiя обойти законъ, миновать брачныя узы, съ желанiемъ сохранить хотя часть блаженства, доставляемаго любовью. Женщина, скованная бракомъ еще боле чмъ мужчина, ненарушая его не можетъ удовлетворить тмъ сторонамъ и потребностямъ жизни, которыя получили законное право существованiя вслдствiе неравенства положенiя ея сравнительно съ правами, удержанными за собою мужчиной. Явилась куртизана во всхъ многоразличныхъ видахъ, – явленiе естественное и нормальное, рядомъ съ гранитнымъ учрежденiемъ, на которомъ стоитъ общественная жизнь впродолженiи нсколькихъ тысячъ лтъ.

Но, возразятъ намъ, все это нисколько не касается до современнаго героя; онъ знаетъ, что «бракъ для многихъ – святое отношенiе, для другихъ – полюбовное насилiе жить вмст, когда хочется жить врозь, и совершеннйшая роскошь, когда хочется и можно жить вмст», какъ говоритъ докторъ Круповъ. Отчего же онъ боится брака? – а онъ непремнно боится его, боясь любви, страшась любовнаго признанiя. Чтоже иное можетъ поставить его въ такое неловкое и пошлое положенiе, удержать выраженiе чувства, которымъ переполнено его сердце и которое противъ его воли рвется наружу? Брака боится онъ по причинамъ нравственнымъ и экономическимъ. Мы скажемъ нсколько словъ какъ о тхъ, такъ и о другихъ.

Если чувство любви, разъ или нсколько разъ посщающее душу человческую, по самой сущности своей преходяще и измнчиво, то сама жизнь, какъ сложилась она и какъ выработываетъ нравственный характеръ человка, еще боле доказываетъ преходящiя и измнчивыя свойства этого чувства. Съ самыхъ древнихъ временъ поэты жалуются на мимолетность и непостоянство любви, а блаженства, доставляемыя ею, таковы, что человкъ желалъ бы сохранить ихъ вчно. Убитый сомннiемъ, заденный рефлексiей, обманутый въ лучшихъ надеждахъ своихъ и упованiяхъ, современный герой съ тмъ же духомъ сомннiя относится къ этому чувству, какъ ко всмъ остальнымъ. Всю жизнь свою онъ пьетъ изъ чаши, отравленной отрицанiемъ, ядомъ пропитанъ весь его организмъ, мысль, чувство, воля; въ его смх слышатся саркастическiе звуки, въ его наслажденiяхъ замтны слды иронiи. Горячо забилось его сердце отъ встрчи съ женщиной, безпощаднымъ анализомъ подтачиваетъ онъ готовое распуститься чувство, и кончаетъ тмъ, что не вритъ въ него, не вритъ въ себя, не вритъ въ любимую женщину, какъ Гамлетъ, сомнвающiйся въ любви Офелiи. Можетъ ли для человка, такимъ образомъ настроеннаго, свтло рисоваться будущее, когда онъ неспособенъ по природ своей наслаждаться настоящимъ и отравляетъ его отрицанiемъ? А безъ спокойнаго и свтлаго взгляда на будущее, безъ крпкой вры въ него, въ свою силу сдлать его отраднымъ и счастливымъ, нельзя ршиться даже на такой повидимому невеликiй подвигъ, какъ признанiе въ любви. А обязательства, соединенныя съ словомъ, а свобода, а прочiя стороны и области жизни! Любовь не можетъ наполнить всю ее; она захватитъ и унесетъ съ собою далеко не все, остальное она можетъ только согрть, освтить. Такъ ли бываетъ, оглянитесь кругомъ. Много ли вы найдете примровъ, которые подтверждали бы, что слдуемая за любовью семья есть участiе двухъ во всемъ, а не исключенiе двухъ изъ всего; средство примиренiя съ окружающею средою, а не борьба вчная, непримиримая – борьба двухъ противъ всхъ? Человкъ надвшiй на себя брачныя узы, считается чуть ли не погибшимъ для общаго дла; много будетъ хлопотъ у него у себя дома, чтобы удлить часть своей дятельности и своего времени на что – либо выходящее изъ интересовъ его семьи.

Съ глубокимъ сочувствiемъ объясняемъ мы причины, подъ влiянiемъ которыхъ сложился нашъ герой; мы страдаемъ за него, но и стыдимся за его малодушiе и безхарактерность. Оправдать его, примириться съ нимъ мы все – таки не можемъ во имя того идеала, во имя того высокаго нравственнаго достоинства, для достиженiя котораго мы вызываемъ его на борьбу съ окружающею его средою. «Слово и дло!» повторяемъ мы ему: «слово и дло!» а слова его были таковы, что рождали въ насъ увренность въ его способности на дло. Онъ обманулъ насъ, онъ обманулъ автора.

Другiя причины, сказали мы, по которымъ боится онъ брака, экономическiя соображенiя, – вопросъ запутанный и сложный. Потребность любви есть естественное, неизмнное свойство человческаго организма; право на нее принадлежитъ къ числу естественныхъ правъ человка. Законъ дозволяетъ пользоваться этимъ правомъ только посредствомъ брака, гражданскаго учрежденiя, освящаемаго церковью. Бракъ отнимаетъ значительную долю личной свободы и вмняетъ обязательства, которыя всми добросовстно выполнены быть не могутъ и становится привилегiей для избранныхъ; и между тмъ какъ любовь осталась естественнымъ правомъ всякаго человка, – любовь «законная», право имть семью становится роскошью. Рядомъ съ законнымъ учрежденiемъ стоятъ обычаи, невошедшiе въ законъ, породившiе особаго рода отношенiя и тысячи несчастныхъ жертвъ, отверженныхъ обществомъ, породившимъ ихъ и относящимся къ нимъ съ самымъ безчеловчнымъ и несправедливымъ презрнiемъ. Къ обязательствамъ, налагаемымъ бракомъ, честный человкъ не можетъ не относиться серьозно; они остались бы для него обязательствами и помимо этого учрежденiя, какъ бы они ни сковывали его свободу. Но жить одному и жить семьей – это дв вещи розныя. Если человкъ живетъ своей работой и работа въ состоянiи дать средства существованiя ему одному, то женившись, онъ долженъ обезпечить все семейство или работать по крайней мр въ два раза больше. Возможно ли это, и если возможно, то легко ли? О содйствiи со стороны женщины здсь не можетъ быть и рчи. Если она гд и раздляетъ бремя семейное вмст съ мужчиной, то вовсе не въ той сред общества, въ которой вращается современный герой. Стало – быть и соображенiя экономическiя заставляютъ задуматься при произнесенiи любовнаго признанiя. Художники рдко останавливаются на этой проз жизни; они любятъ обходить ее, предчувствуя, что и безъ нея выводимый ими герой погрязнетъ довольно глубоко въ житейской пошлости. Вотъ новый источникъ для его рефлексiи и сомннiя, который обойденъ быть не можетъ. Помимо этого вопроса онъ иметъ право на любовь, но освободиться отъ обязательствъ, налагаемыхъ ею, онъ тоже не можетъ: а это право и эти обязанности несовмстимы, не укладываются; отсюда опять борьба, требующая силы и энергiи, какъ бы поступить онъ ни ршился. Но существованiе всхъ этихъ причинъ не приводитъ къ оправданiю героя. Все это должно было быть ему извстно и до встрчи съ двушкой. Безхарактерность и трусость его остаются тою же безхарактерностью и трусостью, и ломать и мять святое и чистое чувство все – таки не приходится; уничтожать свое собственное достоинство – тоже. Я нарочно не отдляю того рокового, трагическаго случая, когда любовь является между мужчиной и женщиной уже несвободными; по зрломъ обсужденiи и тутъ потребуется таже ршительность и твердость воли для прекращенiя того тяжкаго положенiя, въ какомъ очутились лица столь часто повторяющейся на нашихъ глазахъ драмы.

Не знаю съ достаточной ли ясностью объяснилъ я причины, ставящiя нашего героя въ такое непрiятное и тяжолое положенiе. Правда, он выработаны самою жизнью и нашимъ воспитанiемъ. Объясненiе это еще весьма недавно вполн удовлетворяло насъ. Мы страдали вмст съ героемъ и всю вину слагали съ него на жизнь и среду, его окружающiя. Пришло иное время, прежнее объясненiе не успокоиваетъ насъ. Чтоже это въ самомъ дл? Все среда да среда зала! Да разв среда творится безусловно, сама собою, безъ всякаго влiянiя на нее человческой воли? Чт'o бы ни говорила намъ естественная метафизика о вчныхъ и неизмнныхъ законахъ причинности, объясняющихъ все на свт, геройское самоотверженiе и грубйшiй эгоизмъ, – также естественно и законно то явленiе, что мы недовольны этимъ объясненiемъ, не удовлетворяемся его примиряющимъ характеромъ и требуемъ подвига, дла. Слова эти тоже слышатся всюду, носятся въ нашей атмосфер…

Это недовольство всми прежними, примиряющаго свойства объясненiями должно было проявиться прежде всего въ художественныхъ литературныхъ произведенiяхъ, но къ сожалнiю, попытки эти были безуспшны. Да и не могло быть иначе. Поэтическое произведенiе изображаетъ жизнь, воспроизводитъ ее. Стремленiе художника создать чт'o—либо несуществующее еще въ жизни будетъ безуспшно. Образъ, готовый пожалуй сложиться, но несложившiйся еще, окажется блднымъ и безжизненнымъ. Литература въ этомъ отношенiи совершенно иметъ вс свойства зеркала; она отражаетъ въ себ все происходящее въ жизни, но отражаетъ наилучше т явленiя, которыя составляютъ дйствительную сущность жизни, какъ зеркало, которое ясне всего отражаетъ прямо находящiйся противъ него предметъ и мене ясно отражаетъ предметъ, находящiйся въ отдаленiи, на окраин комнаты.