Чтение онлайн

— Зря вы мне не верите, товарищ капитан, — обиженно пробормотал Никифоров, послушно занимая место впереди развернувшейся цепи оперативников.

Шли они больше часа, пока наконец лесная чаща не расступилась и чекисты не оказались на поляне, в самом центре которой из-под снега торчали черные, словно обугленные, бревна. Снег вокруг был засыпан глыбами и комьями свежей земли. Подойдя ближе, Бекренев и его спутники увидели землянку, вернее то, что осталось от нее: осклизлые бревна с размочаленными взрывом разломами. Тут же в хаотичном беспорядке валялись жерди, пласты полусгнившей соломы, какое-то тряпье. Тяжкий смрад исходил от взорванной землянки. Приглядевшись, Бекренев заметил большую голую мужскую ступню с желтыми ногтями, придавленную бревном, под другим бревном угадывалась человеческая голова с седыми волосами.

— Ну вот, убедились, товарищ капитан? Капут я им сделал, — вырос перед Бекреневым Никифоров. — Теперь нам надо подумать, как настичь остальных бандитов и как их это… — не унимался Никифоров, и Бекреневу показалось, что, говоря все это, Никифоров норовит отвлечь его внимание от землянки, закрыть своим телом вид на нее.

Не осмыслив еще всего происходящего, Бекренев увидел, как старшина Петров встал коленями на обломок бревна, светя перед собой карманным фонариком, заглянул в черный провал между бревнами и резко вскочил на ноги. У старшины лицо было белее снега, глаза вытаращены.

— Товарищ капитан… там… там… — У старшины заплетался язык. — Там убитый ребенок лежит…

Страшная догадка молнией пронзила мозг Бекренева: «Чтобы оправдаться — убил невинных людей!»

Уже не помня себя, вобрав голову в плечи, спружинив коренастое тело, одним прыжком Бекренев подскочил к Никифорову, схватил его за горло:

— У-у, гад! Ублюдок! — Голос Бекренева сорвался на крик: — Говори, гадина, откуда здесь убитый ребенок?

Уперев дуло автомата в живот Никифорова, Бекренев продолжал кричать:

— Сейчас, здесь же, сам застрелюсь от такого позора, но и тебе, гаду, не жить!

Подскочил Жмакин, резким движением отвел ствол автомата в сторону.

— Нельзя так, Александр Сергеевич, возьми себя в руки, — успокаивал он Бекренева, одновременно отдирая от него Никифорова. Никифоров, хватая ртом воздух, с перекошенным от страха, серым лицом, пятился назад, пока не рухнул, зацепившись за невидимый под снегом пень, на землю.

«Позор! Позор-то какой!» — Бекренев не находил себе места. Как после случившегося смотреть подчиненным в глаза? Кому поверил? Дезертиру, бандиту, проходимцу с не выясненным до конца прошлым? Спал, сволочь, где-то на печке, жрал самогонку и столько времени морочил голову — и кому? — опытному оперативнику, каковым считал себя до сих пор Бекренев. И побег ему, гаду, тогда так красиво устроил. И все ради чего? Чтобы надул, мерзавец, самым наглым образом.

Всякий раз, когда Бекренев вспоминал первый допрос вновь арестованного Никифорова, невольно начинали дрожать руки, не унять их было никак.

— Не было никакого отряда, гражданин начальник, — выпучив свои наглые глаза и поводя хищным носом, признался Никифоров. — Захотелось на волю «по чистой», вот и выдумал такое… Ну а потом, чтобы обман до конца довести, я и провел эту самую «операцию»…

Теперь Бекренев знал во всех подробностях проведенную Никифоровым «операцию».

За две ночи разрыл тот несколько свежих могил на деревенском погосте, перетащил на санках покойников в заброшенную лесную землянку, а потом взорвал ее. Рассчитывал, что Бекренев поверит в уничтожение части банды, взглянув лишь на развороченные взрывом бревна и подложенные под них трупы. С ребенком вот обмишурился, а так, может быть, и сошло бы.

«Ух подлец!» — У Бекренева все кипело внутри.

Наказания от начальства — это ясно — не избежать, но страшнее всего, если начнут высмеивать свои же товарищи: «Ловчил, вишь, Бекренев, всю банду голыми руками захватить, а подсунули ему покойничков!» Проходу ведь не будет.

Но и наказания от начальства не последовало, и насмешек Бекренев не услышал.

— Чего только в нашей работе не случается! — успокоил Бекренева при очередной встрече подполковник Серебряков. — Да и опростоволосился не ты один, я же тоже разделяю эту неудачу: вместе ведь готовили «заброс» Афанасенка в «банду». Не горюй, капитан, главное — стараться не повторять ошибок.

Не сразу наступило душевное успокоение, забылась та история с Афанасенком.

Помогло забыться и личное: родилась дочурка, назвали ее Ритой.

Вскоре Бекренева назначили начальником отдела внутренних дел соседнего, более крупного, Опочецкого района.

На псковскую землю пришла первая мирная весна. То было безмерно трудное время. Еще не смыли вешние воды пепел сожженных городов и деревень, но уже плуг, в который подчас впрягались женщины и подростки, поднимал землю, готовую принять семена жизни, и шла в полуразрушенные цехи первая рабочая смена. Снова — который раз за свою многовековую историю! — поднимался, залечивал раны, расправлял плечи древний Псковский край. Казалось, ничто не должно теперь потревожить мирный труд людей.

Но все еще стреляли бандитские обрезы на хуторах Качановского, Печорского и Пыталовского районов. Продолжало напоминать о себе вооруженными вылазками и националистическое подполье в граничащих с Псковщиной районах Прибалтики.

Лесная глухомань — больше трети территории Псковской области (включая и бывшую Великолукскую область) занимают леса, болота, перелески — помогала бандитам долгое время скрываться и наносить неожиданные удары.

Только через двадцать с лишним лет после окончания войны были обнаружены и схвачены в лесной землянке недалеко от поселка Усмынь вооруженные бандиты — бывший в период немецкой оккупации старостой Иванов и его сын, дезертировавший из Красной Армии.

Вот почему вплоть до пятидесятых годов существовали при управлениях внутренних дел Псковской и бывшей Великолукской областей отделы по борьбе с бандитизмом, которые направляли и координировали оперативные мероприятия по ликвидации злобного и коварного врага. Борьба с бандитизмом велась с переменным успехом. В ней полно было драматических событий, кровавых сцен, примеров подлинного героизма и людской подлости.

Опочецкому району суждено было стать ареной двухлетней смертельной схватки чекистов с немногочисленной, но кровавой, хитрой, увертливой и злобной бандой.

В камере под номером двадцать четыре опочецкой тюрьмы содержались самые опасные преступники: и те, кто был уже осужден, и те, что ждали суда. Верховодил в камере Егор Борисов — низкорослый, рыжий, с мясистым красным лицом, уже осужденный военным трибуналом к двадцати годам лишения свободы.

— Мне теперь на все наплевать: суд позади, — цедил слова Борисов, лежа на нарах. — А вот тебе, Иван, могут и «вышку» дать: как-никак двух партизан убил. — Борисов глянул на Боброва — небольшого крепыша с круглым лицом и приплюснутым носом, елозившего мокрой тряпкой по полу камеры.

Тот молча продолжал свое занятие.

— А когда тебя будут судить, пойду я по твоему делу свидетелем. — Хохотнув, Борисов лягнул ногой высокого костлявого детину, прикорнувшего на краю нар, которого все заключенные за его неистребимую тягу к чужому добру называли не по имени и фамилии, а Уркой.

— Пойду обязательно свидетелем, — продолжал Борисов, — и расскажу гражданам судьям, как ты, меня, собака, бил прикладом винтовки, когда я с другими пленными строил дорогу. И как ты, пес поганый, согнав нас за колючую проволоку, дожирал объедки после немецких солдат и вылизывал их котелки, — продолжал издеваться Борисов.