По путевке комсомольской
Шрифт:
Голенков, как всегда, был лаконичен: «Поздравляю с орденом. Скорее выздоравливай. Все ждем твоего возвращения. Отметим как полагается».
В мешке оказалось по полпуда крупчатки и пшена, фунтов 10-12 сала, пять вареных кур. «Сказывают, что в тылу есть нечего, вот и привезли…» - С такими словами передали мне казаки этот драгоценный по тому времени мешок со съестным, от которого к вечеру того же дня не осталось и следа. Но, пожалуй, самым трогательным для меня в этом неожиданном свидании с однополчанами было «поручение», с каким приехал один из казаков:
– По душе ты нам пришелся, Соколенок. Велено сказать тебе, чтобы после войны обязательно возвратился к нам, в Малодельскую. Примем, как своего родного. Хату обществом построим, сад посадим, для начала всякой живностью и хозяйственным имуществом снабдим, а там и добру казачку подберешь - любую, какая приглянется… Только обязательно к нам!…
Конечно, я ни на что не променял бы тогда свою владимирскую землю, но такое признание старых казаков, признание за своего «москаля», «кацапа» было для меня в тот момент очень дорого.
На другой день однополчане уехали. Все мои попытки уговорить госпитальное начальство отпустить меня с ними на фронт успеха не имели. Я остался. Остался, [108] чтобы выдержать еще одно, наверное, самое страшное испытание.
17 августа, когда я уже начал считать дни своего пребывания в госпитале буквально по часам, всех больных и раненых взбудоражил вдруг быстро распространившийся слух, что крупные силы белогвардейской конницы под командованием генерала Мамонтова прорвали наш фронт и стремительно продвигаются в глубь страны, и в частности в направлении Тамбова.
Оторванные от всяких источников реальной информации, не получившие каких-либо разъяснений по этому поводу от госпитальной администрации, которая в этот день, как нарочно, куда-то исчезла, выздоравливающие и самостоятельно передвигающиеся раненые, нарушив внутрибольничную дисциплину, собирались в палатах и планировали действия на случай всевозможных ЧП. Большинство решило оставаться на месте, так как были убеждены, что больных и раненых никто не тронет. Другие придерживались мнения, что в случае нападения белых надо всем разбегаться, пробиваясь, кто как сумеет, в свои части или же по домам: ведь всем выздоравливающим полагался отпуск.
К вечеру, когда каждый уже был готов встретить любую неожиданность своим собственным планом действий, мы немного успокоились. Особенно полегчало на душе, когда в госпиталь явился один из работников губкома партии. Подтвердив сведения о прорыве Мамонтова в тыл нашей армии, он заявил, что непосредственной угрозы Тамбову нет, что гарнизон города имеет достаточно сил, чтобы дать внушительный отпор любому противнику. Он же сообщил, что, по данным, которыми располагает губком, общее направление рейдирующей конницы Мамонтова сдвинуто к западу, примерно на Липецк.
Рано утром 18 августа неспокойный, настороженный сон больных и раненых внезапно прервала доносившаяся откуда-то издалека бравурная казачья песня. Почему в столь ранний час?… Да ведь в Тамбове и казачьих частей нет! Не мамонтовцы ли это, слух о прорыве которых вызвал вчера немалый переполох?… Все в нашей палате, кто был способен самостоятельно передвигаться, бросились к открытым настежь окнам. По нараставшему звучанию песни становилось ясно: казаки двигались явно в сторону госпиталя и вот-вот должны были появиться из соседнего переулка. Так оно и случилось. Через некоторое [109] время в двух кварталах от госпиталя пустынную улицу пересекла кавалерийская сотня.
Я все еще верил, что это наши, красные казаки. Мне казалось, что в Тамбов либо введены, либо следуют через город наши казачьи полки, принадлежавшие новому, формировавшемуся сравнительно недалеко, в Саранске, конному корпусу под командованием Миронова.
Но не успела замолкнуть разбудившая нас казачья песня, как к главному подъезду госпиталя подъехала парная коляска, сопровождаемая двумя всадниками в полной казачьей форме, с погонами.
Ждать непрошеных гостей долго не пришлось. В дверях палаты появился молодой белый офицер в сопровождении казака. Теперь от них зависела судьба любого из нас, мы оказались абсолютно беззащитными. И вдруг наступившая на мгновение в палате мертвая тишина содрогнулась от раздавшихся с разных сторон стонов и протяжных «а-ах», «о-ох»… Создалось впечатление, что в палате лежали люди, которые только что доставлены с поля боя. Так иногда слабые духом надеются вызвать чувства сострадания у противника, которого у классового врага быть не может.
Чуть подавшись вперед, офицер громко рявкнул:
– Жиды и большевики есть?… Если есть - выходи! Хватит, отдохнули!
Не получив ответа, он злобно закричал:
– Оглохли, что ли, су-ки-ны дети! Я спрашиваю, жиды и большевики есть?… А не то сейчас проверю сам! Тогда каждого второго здесь же - на месте!… Слышите?!
Дело принимало худой оборот. Не понравишься чем-нибудь этому головорезу - и поминай как звали.
В нашей палате партийных было только двое: я и еще, помнится, инструктор политотдела 9-й армии. Он был чуть старше меня, а звали его все ласкательно Сашук. Евреев, судя по внешним признакам, среди нас не было. А о том, что я комиссар полка, в палате знали все.
Разрядка наступила неожиданно. Чей-то хриплый голос пробурчал:
– Таких здесь нет. Откуда им? Большевиков вчера выписали, а евреи… На фронте-то их и не бывало! Так что стращать ни к чему…
Офицер, сразу изменив тон, не без иронической усмешки процедил:
– То-то! Так бы и говорили, Сейчас не до вас, [110] большевистские собаки. Но я еще вернусь и проверю каждого. Если соврали - готовься каждый второй… - С этими словами он повернулся к двери и, сопровождаемый молчаливым казаком, вышел из палаты.
После отъезда белогвардейцев раненые, забыв о всех болезнях, метались по всему зданию госпиталя, словно искали выхода из западни.
Все сегодняшние самые неприятные городские новости вскоре рассказал нам госпитальный фельдшер Петрович. По его словам, Тамбов без единого выстрела сдал мамонтовцам перешедший на их сторону со всем штабом командующий гарнизоном. Наше госпитальное начальство вместе с главным врачом сделало то же самое.
По свидетельству Петровича, в городе творилось что-то ужасающее: начались пожары, казаки взламывают и грабят магазины, склады, им помогают уголовники, повсюду стрельба, поддерживаемая взрывами пороховых и артиллерийских складов. Особенно бесчинствовали мамонтовские белобандиты среди еврейского населения, не останавливаясь перед полным уничтожением еврейских семей, включая малолетних и грудных детей. В этих гнуснейших целях использовались специальные части, укомплектованные не то калмыками, не то ингушами. Рыская по городу, те разыскивали места жительства евреев, врывались в их дома и без разбору убивали каждого. Они же свирепствовали и на улицах города, хватая любого заподозренного в принадлежности к еврейской национальности, и здесь же без всякого снисхождения вешали на столбах городского освещения.
В этой тяжелой обстановке я, как член партии и военный комиссар, в любую минуту ожидал рокового исхода и, конечно, не сидел сложа руки. Мой браунинг без кобуры удобно разместился в кармане летних шаровар, незаметных под большого размера больничным халатом. Затем я надежно спрятал самые ценные для меня документы - временное удостоверение о партийности (партбилет я еще не успел получить) и комиссарский мандат. Следом за этим уничтожил истории болезней всех лежавших в нашей палате, без присмотра хранившиеся в одной общей папке в палатной медицинской тумбочке. Это необходимо было сделать потому, что каждая из историй начиналась анкетными данными: фамилия, должность, национальность, партийность…