Чтение онлайн

И я действительно нашел себе другую, Деспину, в первый же год, но пользовался ее услугами не больше трех месяцев. Она была родом из Каламаты, разведенная, с ребенком, и жила в Маруси. У нее был друг, но, как она уточнила при первой же нашей встрече, их связь исчерпала себя. Явившись ко мне в третий раз, она неплотно закрыла дверь ванной, пока переодевалась. Я собирался идти в университет, но увиденное зрелище побудило меня изменить намерение. Мы провалялись в постели до двух часов пополудни, как раз до окончания ее рабочего времени. Я дал ей двадцать пять евро, положенные за уборку, правда, не без колебания, поскольку она так и не прибралась. Наши последующие встречи проходили точно таким же образом, с той лишь разницей, что перед ее приходом я наводил полный порядок в доме, чтобы она чувствовала себя избавленной от любых обязанностей. Через некоторое время сумма, которую я продолжал ей платить, стала казаться мне и чрезмерной, и недостаточной. Сама же она наверняка находила ее скорее недостаточной, потому что попросила подарить ей мою единственную белую рубашку, связанный матерью шарф и фотоаппарат. И в довершение принесла список книг, которые должна была купить своему сыну. Я их все купил, но звонить ей перестал. С тех пор я часто думал о ней, но всегда с некоторой сдержанностью, быть может, потому, что так толком и не понял природу наших отношений. Все-таки жаль, что я отдал ей свой фотоаппарат и вынужден теперь одалживаться у Везирциса.

Отец присылает мне по пятьсот евро в месяц. Это немало, учитывая, что мне не надо платить за жилье и питаюсь я по большей части в Кифиссии, тоже совершенно бесплатно. Это право изначально не было предусмотрено моим уговором с хозяйкой, она предоставила мне его по собственной инициативе.

— На двоих хорошо не приготовить, — заявила она мне однажды. — Так что пусть лучше София готовит на троих.

Вчера за обедом, наверное, чтобы оборвать мои шуточки, София спросила меня, узнал ли я что-нибудь новое про Афон. Я вспомнил о нашем разговоре в день рождения Навсикаи.

— Это неправда, что ни одна женщина никогда не жила на Святой Горе. Во времена Византийской империи там жили крестьяне с женами и детьми. Они обеспечивали монастыри продовольствием. При турках аватон тоже неоднократно нарушался — то семьями беженцев, то русскими княгинями или супругами послов.

София приготовила мусаку. Положила мне увесистый кусок, размером с кирпич, от которого я отрезал краем вилки вертикальные ломти, чтобы смаковать сразу все три слоя.

— Его нарушали еще раз, совсем недавно, — заметила она, пристально глядя на меня, словно желая догадаться, знаю я об этом или нет.

— Недавно? — театрально переспросил я.

— Во время гражданской войны Афон заняла Народно-освободительная армия. В ее рядах было немало женщин, и те праздновали отмену аватона, танцуя в Карьесе на площади, перед зданием, где Священный Собор заседает, на глазах у монахов.

Эти женщины не внушили мне никакой симпатии. Их провокация показалась мне ребяческой и довольно глупой. Зато монахи вызвали сочувствие. Но Софии так хотелось меня ошеломить, что я счел себя просто обязанным воскликнуть:

— Потрясающе!

В этот момент в дверном проеме появилась Навсикая. Мы оба вздрогнули от неожиданности, потому что она очень редко сама встает с кресла, да к тому же никогда не заглядывает на кухню.

— Что потрясающе? — спросила она без особого любопытства.

Услышав про выходку женщин-коммунисток, она никак ее не прокомментировала. Сказала лишь:

— Вот как!

Ее взгляд был обращен прямо к бьющему в окно яркому солнцу. Свет казался почти таким же плотным, как и тронутые им предметы. Я надеялся, что Навсикая способна различить его хотя бы смутно. Она попросила Софию отвести ее в спальню.

— Я устала. Всегда чувствую себя усталой в апреле, с детства. Самый изнурительный месяц.

София бережно взяла ее за руку. Прежде чем выйти из кухни, Навсикая сказала мне:

— Я бы хотела с вами поговорить. Загляните ко мне, когда у вас найдется минутка. Я, как вы знаете, свободна в любое время.

«Она заговорит со мной о своем брате». Я закончил мусаку, вытер тарелку кусочком хлеба, потом, как всегда, вымыл. Розовые перчатки, оставленные Софией на краю раковины, напомнили мне департамент подводной археологии. Я вновь увидел прекрасную статую, погруженную в воду. «Взломаю там как-нибудь ночью дверь, чтобы спокойно ей полюбоваться». Боюсь, что когда ее вынут из воды и поставят в зале музея, она потеряет всю свою грацию, Я услышал, как скрипнула кровать Навсикаи. София вернулась в кухню с озабоченным видом.

— Пыталась убедить ее сделать анализы. Знаешь, с какого времени ее не осматривал врач? С 2001 года!

«У стариков результаты анализов всегда хорошие. Но вскоре они умирают». Она сварила кофе, и мы выпили его, сидя друг против друга. Она мне сказала, что знает историю о вторжении женщин к монахам от своего деда, который служил в Освободительной армии.

— В той операции участвовал не он сам, а один из его товарищей, он даже фотографировал, как партизанки танцевали. Мой дед видел это фото, но не знаю, сможет ли он его отыскать, потому что его товарищ умер.

Я и не подозревал о существовании этого деда. София никогда не говорит о своей семье. Мнения свои высказывает охотно, но раскрывается мало. Я почти ничего о ней не знаю, кроме того, что она родилась в Арахове, училась уходу за младенцами в Янине и, прежде чем попасть к Навсикае, работала в детских яслях в Кифиссии.

— Женщины вряд ли долго оставались на Афоне, потому что партизаны вскоре поладили с монахами и даже пообещали, что не отменят их привилегии, если возьмут власть. Все это было четко указано в документе, который подписало командование. Мой дед считает, что Грецией трудно управлять без согласия или хотя бы негласной договоренности с духовенством и монахами. Знаешь, что я думаю? Никто ни с кем не хочет ссориться. Несколько лет назад коммунистическая партия организовала сбор пожертвований на строительство Народного дома. Ну, так афонские монахи не поскупились!

София сказала это довольно желчно, нахмурившись. «Она выросла в маленьком неприветливом городке, где вечно туман», — подумал я. Сам я никогда не был в Арахове. В нижней части окна виднелась ветка инжира с одним только листочком, совершенно крохотным. Я предположил, что найду в подаренной Катранисом книге сведения о связях Священного Собора с политическими партиями. Потом рассказал Софии о командире освободительной армии, который в конце концов остался на Афоне.

— Может, он нашел там бесклассовое общество, о котором мечтал.

— Вот уж нет! В монастырях демократией и не пахнет. Игумен вовсе не избирается монахами, его назначает предшественник, причем пожизненно.

Я привел ей слова Фрериса о том, что не все монахи живут одинаково.

— Не напоминай мне об этом невеже, — проворчала она. — Я уверена, что он переписал всю нашу мебель. Если бы я за ним не следила, когда он по дому рыскал, он бы и в ящиках все переворошил.

Я почувствовал, что засыпаю. Слово «невежа» немного вывело меня из осовелости, потому что я давно его не слышал, может, с начальной школы. Мне вдруг представилось, как София берет меня на руки и относит в кровать. Я поплелся к себе через сад тяжелым шагом. Прежде чем лечь, еще нашел силы открыть «Словарь досократической философии», но так и не вспомнил, какое слово хотел посмотреть. «Через несколько месяцев меня уже не будет в этом доме». На этой мысли я заснул.

В пять часов пополудни я открыл глаза с неприятным чувством, что ничего не помню из только что виденного сна. В университет Зографу явился аж за целый час до занятий. Янны в кафетерии не оказалось. Я выпил пива с бывшим однокашником по историческому отделению, вспомнил с ним разных общих друзей и заодно узнал, что Минас Копидакис заканчивает третий цикл в Фессалониках, готовит диплом.

— У него отец — известный адвокат, его имя все время мелькает во всяких сомнительных делах. Ты его, должно быть, видел по телевизору, он частый гость в новостях. Защищает всякую ночную шушеру.