Чтение онлайн

Вечером идем в театр. Здание драматического театра в Кобдо построено в 1951 году. Играют профессионалы. Вместе с обслуживающим персоналом в театре работает в общей сложности 120 человек; в его репертуаре более 20 пьес. Сценическое оборудование и освещение на современном уровне.

Сегодня в театре идет сатирическая пьеса из жизни крупного государственного хозяйства, высмеивающая различные неполадки. Комические ситуации вызывают у зрителей звонкий смех.

Во время антракта нас приглашают в кабинет директора. На столе стоят вазочки с конфетами. Нас просят отведать, но не успеваю я протянуть руку к одной вазочке, как меня тут же останавливают:

— Не из этой! Возьмите из той… Конфеты здешнего производства.

В голосе говорившего сквозят горделивые нотки. Через несколько минут я замечаю, что один из собеседников по рассеянности протянул руку к привозным конфетам, но тут же ее отдернул и укоризненно прошептал:

— Нет, я лучше нашу съем!

Думаю, что рабочие местной конфетной фабрики не меньше гордятся своим театром.

Кёхалми договаривается с директором, что завтра он покажет ей театральные костюмы. В Драматическом театре много подлинной национальной одежды.

На другой день утром беседуем с пожилым урянхайцем. Просим его пригласить к нам по одному представителю от каждой народности, живущей в окрестностях Кобдо. Урянхаец принадлежит к так называемой монголо-урянхайской группе. Урянхайцами монголы когда-то называли некоторые тюркские племена. Часть урянхайских племен полностью омонголилась, и лишь на самом юге в окрестностях Кобдо живут еще немногочисленные представители этой народности, в частности наш новый знакомый.

29 мая мы едем машиной на берег озера Хара-Ус-Нур, где живут дзахачины. Останавливаемся в аиле, состоящем из пяти юрт. Все его обитатели принадлежат к одной большой семье: трое братьев и три сестры вместе с потомством. Из трех женщин две овдовели и вернулись к братьям, а у третьей вообще нет мужа. Всего в пяти юртах — с гордостью объясняют они нам — живут 34 ребенка. Старшая 67-летняя сестра принимает нас в старинном дзахачинском платье. Оделась она так не по случаю нашего приезда, о котором ничего не знала. Старшая женщина в семье — это мы наблюдали и в других аилах — обычно носит старинный дзахачинский костюм, а остальные одеты в монгольское платье. Дзахачинские национальные костюмы — одни из самых красивых в Монголии. Нас зазывают в юрты. Церемонии приема гостей здесь придают очень важное значение. Случалось, что хозяева долго совещались с сопровождавшими нас лицами, кто из двоих старше, Кара или я, и кому, следовательно, надо первому поднести угощение. Кёхалми всегда оставалась последней: до женщин очередь доходит лишь после того, как насытились мужчины, В одной из дзахачинских юрт я вижу в углу двуструнный музыкальный инструмент и спрашиваю, кто играет на нем. Мне объясняют, что молодая женщина, живущая в этой юрте, — знаменитая танцовщица из далеких краев; ее танцам и аккомпанируют на этом инструменте. Вскоре появляется сама танцовщица. Я замечаю, что она беременна, и отказываюсь от своей просьбы, даже прошу, чтобы на этот раз обошлось без «представления», но не могу убедить хозяев. Старуха, вероятно, свекровь танцовщицы, начинает перебирать струны, а невестка танцует на небольшом пространстве между дверью и очагом. Еще до начала танца в юрту битком набились любопытные соседи; в полном молчании с напряженным вниманием следят они за движениями танцовщицы. Именно тут-то я и понимаю, что монгольский танец — пантомима труда. Танцовщица просыпается, причесывается, пьет, готовит еду, ест, скачет на коне. В танце принимает участие лишь верхняя часть туловища: плечи и руки. Движения рук необычайно пластичны; начинаются они в кистях, переходят к предплечью, а затем в игру включаются локти и, наконец, плечи. Движения то плавные, то порывистые, всегда торжественны. На меня этот танец производит впечатление обрядового, отнюдь не развлекательного. Глядя на присутствующих, я еще больше укрепляюсь в таком мнении. Маленькая девочка лет шести-восьми подражает в углу танцу матери. Потом и ее заставляют танцевать. Смущенная, она делает несколько простых движений, но смысл их тот же: торжественное воспроизведение труда.

Вечером мы смотрим в театре обработанные профессионалами танцы населения Кобдоского аймака и других народностей Монголии. Несмотря на стилизацию танцев и приближение их к европейскому балету, в них вложен тот же смысл, как и в те пляски, которыми мы любовались в юрте. Большей частью это тоже «трудовые танцы», и я теперь окончательно убеждаюсь, что характерная особенность монгольского стиля заключается в полной неподвижности нижней части тела. Кроме монгольских, нам показывают еще узбекский танец с пиалой, который очень напоминает известный венгерский танец с бутылкой. Танцы сопровождаются исполнением народных песен.

У дзахачинов мне удалось разузнать и о некоторых брачных обрядах. Здесь когда парень сватается к девушке, он посылает вместо себя какого-нибудь старшего родственника поречистей. Сват идет в юрту родителей невесты с куском синего шелка и кумысом. Родители девушки долго не поддаются уговорам, отказываясь под различными предлогами: у них, дескать, слишком много работы по хозяйству, не могут они обойтись без дочери, да она еще и чересчур молода для замужества и т. д. В длительных препирательствах участвуют все родичи невесты. Разумеется, в конце концов они уступают просьбам свата и тот уходит, оставляя хадаг [61] и кумыс. Только через несколько недель родители жениха идут в юрту невесты. Они приносят в подарок кумыс и брынзу, и тогда начинаются переговоры о свадьбе и приданом. Если сторонам удается обо всем договориться, то тут же назначается день свадьбы. К этому дню должно быть готово и приданое, над которым трудятся все женщины из семьи невесты.

В день свадьбы с утра в юрту невесты приходят два гонца, за которыми следуют родственники. Начинается пир, гостей обносят угощением. А невесту в это время в соседней юрте обряжают подружки. Мать жениха остается дома. Отец невесты сидит сзади против двери, а отец жениха, если он старше, сидит с правой стороны юрты на одном уровне с отцом невесты, а если моложе, то на той же правой стороне, но ниже, примерно на уровне очага. Мать невесты сидит на корточках с девой, восточной стороны; отсюда она руководит угощением и следит за очагом. Рядом с отцом жениха сидит вершитель обряда. Оват усаживается подальше у двери справа, в западной части юрты. Гонец оповещает о прибытии невесты. Родственники жениха покидают юрту, а невеста появляется в ней только после их ухода. Она садится между отцом и матерью и прощается с ними. Через короткое время в юрте появляется молодая женщина из родни жениха, уводит невесту и сажает ее на коня. Перед лицом невесты обычно держат кусок ткани, привязанный к двум палкам (хэшиг),чтобы девушка никого не видела и ее никто не видел, когда она расстается с отцовской юртой. Невесту сопровождает мать; отец остается в своей юрте.

Когда невесту вводят в новую юрту и усаживают у двери с правой, западной стороны, перед лицом ее все еще держат хэшиг. Главное место в новой юрте, сзади очага лицом к двери, принадлежит жениху. Начинаются шутливые расспросы: всех интересует, что может быть спрятано за хэшигом. Жених пытается длинной палкой сдернуть занавеску, но свита невесты некоторое время сопротивляется, а затем уступает. Тогда невеста пересаживается на левую сторону юрты, где отныне и будет ее место. Варят чай, и молодая подносит его всем присутствующим, начиная с самых старших родичей мужа, а потом по порядку всем гостям. При брачных обрядах старшинство играет большую роль: если, например, присутствует старший брат свекра, то ему чай подают прежде, чем самому свекру.

У урянхайцев за невестой идет и мать жениха. Ее сажают в левой, восточной стороне юрты вместе с отцом и матерью невесты, а также более дальней ее родней. С противоположной стороны садится отец жениха и вершитель обряда — йёрёлч,затем другие родичи и у самой двери — жених.

Урянхайцы придерживаются еще обычая воздавать почести перед очагом. Когда невеста входит в юрту свекра, она приближается к очагу, бросает в огонь соль и сливочное масло, а затем идет в заднюю часть юрты к «бурханам» — статуэткам будды на семейном алтаре, кланяется им и кладет возле них хадаг, После этого невеста дарит по хадагу отцу и матери жениха и самым почтенным его родичам, строго придерживаясь установленной очередности в зависимости от возраста и пола. Но и на этом обряд не кончается. Самые близкие родичи невесты тоже должны поклониться очагу и алтарю родителей жениха.

Нам рассказали и об обрядах погребения. Когда в дзахачинской семье умирает хозяин, его тело кладут в деревянный гроб, находящийся в левой (женской) половине юрты. Покойника обмывают и поворачивают на правый бок лицом к очагу в центре юрты и закрывают ему лицо белым хадагом. Если умирает женщина, то ее кладут в мужской половине (то есть в правой, западной), но опять-таки лицом к середине юрты, к очагу. Так же поступают и урянхайцы. Символика этого обряда заключается в том, что смерть изменяет распорядок жизни. Вот почему усопших кладут там, где они никогда не находились при жизни. Такие же обряды нам известны по погребениям эпохи великого переселения народов. Потусторонний мир представляется как зеркальное отражение земного.

Выходя из дзахачинской юрты, я замечаю в тени повозки занятную ручную мельничку. Она состоит из двух круглых камней. В самом центре нижнего камня укреплен кусок дерева, а в верхнем просверлена дыра. На верхнем камне с краю есть еще две дыры, в которые можно продеть деревянную ручку, чтобы привести его во вращение. Такая примитивная ручная мельничка с давних пор сопровождает кочевника в его странствиях по степи. Кочевники редко едят мучные блюда. Если у них и есть немного зерна, то не всегда можно отвезти его на мельницу. Таскать же за собой при постоянных перекочевках большую мельницу неудобно.

Заглядываем в другую юрту; ведь каждая семья маленького аила непременно хочет принять нас у себя. И здесь в один миг готов чай с молоком, чтобы попотчевать нас. Во время беседы я слежу за тем, как перемещается кочевник в своей юрте. Места в ней очень мало. Существуют особые правила передвижения внутри юрты; они сложились издавна и почти никогда не нарушаются. Посетитель сначала всовывает в юрту голову, а затем переступает через порог. Споткнуться о порог или наступить на него считается крайней неотесанностью. Обитатели юрты в очень редких случаях проходят между очагом и находящимся сзади него алтарем. Если кто-нибудь хочет (перейти из правой задней стороны юрты в левую, то он предпочитает обойти очаг опереди, чем переступить полоску между очагом и алтарем.