Чтение онлайн

Орудия стояли вперемежку — русские и немецкие. Маленькие траншейные гранатометы, длинноствольные полевые пушки и тупорылые гаубицы. К центру зала калибр нарастал и, наконец, появились макеты, изображавшие самые мощные орудия.

И вдруг… Вдруг Генька увидел «Большую Берту».

Даже по макету легко было судить о ее величине. Колеса, обшитые чугунными пластинами, опирались на стальные плиты. Домкраты, высотой с человека, удерживали пушку в заданном положении. Глубокий лоток готов был принять снаряды. А один снаряд — уже не бутафорский, а настоящий — стоял неподалеку на полу. Ростом он был чуть не с Геньку. Паренек оглянулся и попробовал обхватить стальную чушку.

— Убрать лапы! — раздался за его спиной резкий голос. Седой человек в кителе без погон шагнул из-за соседней витрины. — Во-первых, экспонат! Во-вторых, руки коротки! Мне и то едва…

Он для убедительности сцепил руки вокруг огромного цилиндра.

— А как же вы трогаете? Ведь экспонат! — быстро пришел в себя Генька.

— Ого! Находчивый! Мне можно. Я здешний.

— В музее работаете? А тогда скажите — почему ее «Бертой» зовут?

— В честь крестной матери. Фрау Берта Крупп — пушечная королева. Слыхал?

Как тут не воспользоваться случаем?! Генька стал сыпать вопросы. А собеседник тотчас выпаливал ответы — точные, короткие, как залпы.

— Мортира — немецкая. Фирмы Крупп. Выпуск тринадцатого года. В бою — с четырнадцатого. Бельгия — Арденны — Верден. Тогда — величайшая в мире. И самая дорогая: каждый выстрел — полторы тысячи марок. Только по важным целям. Страх на весь свет. К концу войны таких пушек было четырнадцать.

— А потом? После войны? Что с ними стало?

Генькин собеседник запнулся, словно с ходу налетел на невидимый барьер:

— Потом? Как-то я не вникал. Ни к чему было. — И опять включил скорость: — Зато через двадцать лет! Вернее — через двадцать пять. Старушка вновь объявилась.

— Под Ленинградом?

— Что? Откуда знаешь? И вообще — ты кто? А ну, давай знакомиться, раз такой серьезный разговор.

Новый Генькин знакомый — Олег Лукич — всю жизнь связал с армией.

— Да, да, всю жизнь, — повторил он. — Как ушел мальчишкой к Примакову, так и служил. И все возле пушек. Сорок лет, как одна копейка. В прошлом году списали. Мол, пора на покой. А куда я без них? — Он хмуро покачал головой. — Спасибо, в музее — добрые люди. Взяли. На общественных началах.

Узнав о цели Генькиного прихода, Олег Лукич оживился.

— Давно пора! Когда мы за Пулковом трофеи собирали, был приказ — найти «Берту». И не нашли. Гильз несколько подобрали, а самой — нет! Была пушка, и не стало пушки…

Он тронул на макете какое-то колесико, орудие медленно развернулось, и Геньке почудилось, что стальное жерло уставилось прямо на него.

Дверь открыл сам генерал. Ребята не сразу его узнали. Худощавый пожилой человек в мягкой куртке. Она словно бы еще подчеркивала его легкость и подвижность. Под белоснежным воротником сорочки, отглаженным до костяного блеска, — щегольский галстук. Мягкие домашние туфли расшиты кожей. В левой руке — кусок цветной материи.

«Фартук? — подумала Оля. — У генерала?»

— Рад вас видеть, — произнес генерал мягким сочным голосом. — И рад вашей аккуратности. Точно в восемнадцать пятнадцать, как условились.

Ребята переглянулись: десять минут они околачивались на лестнице, пока Филимоныч разрешил подняться. Пунктуальностью генерал славился на весь фронт.

— Такая точность должна быть вознаграждена, — продолжал он. — Прошу к столу.

Генерал усадил гостей, исчез за дверью и вновь появился с подносом. На маленьких тарелках лежали блинчики необычной формы, политые темно-зеленым соусом.

— Энчалада! — торжественно провозгласил генерал. — Рекомендую нарезать помельче и запивать водой. Каждый кусок.

Блинчики были маленькие, а Витька не любил долго возиться с едой.

«Чего там еще резать!»

Подцепив целиком многоугольный блинчик и вываляв его в соусе, Витька раскрыл рот…

— Что вы?! — вскрикнул генерал.

Но поздно.

Витька так и остался сидеть с разинутым ртом и искаженным лицом, будто в кресле зубного врача.

Пока Оля, вскочив со стула, вливала в Витю целый стакан воды, Генька украдкой попробовал маленький, совсем крохотный кусочек коварного блюда.

«Ух и крепко!»

Блинчик был и сладким, и горьким, и душистым, но, главное, таким жгучим, он словно бы взрывался там, внутри. Генька сразу потянулся за водой. Второй кусок прошел уже легче, и так, потихоньку, Генька справился с опасным лакомством.

— Кастильская кухня, — объяснил генерал. Конечно, здесь не все ингредиенты. Нужна еще одна травка, но… — он развел руками, — она растет только под Бургосом.

— А вы жили в Испании? — Оля изумленно подняла глаза. — Но ведь там Франко?!

— Было и другое время…

Генерал снял со стены старую фотографию. На фоне выжженных солнцем холмов стояли, обнявшись, пять мужчин. Четверо дочерна смуглых, в мундирах с засученными рукавами, в сбитых набекрень пилотках, а пятый — генерал, тогда еще молодой, но такой же аккуратный и подтянутый, как сейчас.

Вместе с ребятами он долго рассматривал фотографию, потом потянулся за другим снимком.

— Это уже несколько ближе к нашей сегодняшней теме. Не так ли, капитан Яров?

Филимоныча ребята узнали сразу, хоть был он без усов. На груди скрещены руки: обе — и правая, и левая. Он стоит рядом с генералом в группе офицеров на склоне изрытого траншеями оврага. Внизу чернилами написано: «Лигово. 1942».

— Тут еще один ваш знакомый запечатлен, — Николай Филимонович указал на высокого худощавого офицера. — Раздобрел он с тех пор — не узнаешь.

Витя с Олей недоуменно разглядывали снимок, и только Генька сообразил:

— Неужто разведмайор?!

— Он самый. Только тогда еще не майор, а скромный лейтенант, помначразведки, — сказал учитель.

— Положим, скромностью наш Андрей Андреевич никогда не отличался, — поправил генерал. — Он храбрый человек, даже, я бы сказал, безрассудно храбрый. Но трезвости в мыслях не хватает. И не только в мыслях… — генерал с Филимонычем переглянулись.

На столе в кабинете лежало несколько толстых тетрадей в мягких клеенчатых переплетах.

— Дневники, — объяснил генерал. — Мой покойный профессор говорил: «Командир должен знать, что было вчера и позавчера, тогда он поймет, что делать завтра». И он был прав, мы еще в академии убедились. С тех пор я и втянулся. Два года, правда, писать не приходилось, да и по-русски я тогда, камарадос, говорил не так уж часто. Но потом снова…