Чтение онлайн

— Как? По каким же основаниям? — привстали мы все разом, а Инна Солнцева даже ойкнула от неожиданности.

— По подозрению в убийстве своего брата, — спокойно отвечал Иван Иванович.

— А почему вы решили, что он убил Анатолия?

— Я скажу об этом позже, — с тем же невозмутимым спокойствием продолжал следователь. — Так вот, задержав Кузнецова Василия, я, разумеется, вызывал его на допросы, а через два дня он признался мне в убийстве. Произошло все так. Придя на обед, Василий зашел в комнату к брату. Тот как раз закончил ремонт туфель. Василию вроде не было никакого дела. Но вот он признал туфли жены! Человек по натуре горячий и несдержанный, обуреваемый ревностью, он стал упрекать брата. Анатолий, как известно, тоже не отличался уравновешенностью. Словом, была ссора… Не помня себя от злости, Василий схватил нож, лежащий на тумбочке, и ударил брата. Когда опомнился, Анатолий, цепляясь за различные предметы, уже валился, на пол. И он не выдержал, убежал из дома. А когда вернулся, то Анатолий был уже мертв и на полу возле него лежал журнал с той самой записью на обложке, которая с самого начала спутала нам все карты… Трудно сказать что натолкнуло погибшего сделать ее на исходе своих сил. Может, им руководило чувство доброты, сочувствия, которое часто охватывает людей на пороге их смерти. А может, это была последняя дань кровному братству… Но так или иначе, уходя из жизни, Анатолий подарил брату единственный шанс на спасение, и тот решил воспользоваться им…

Иван Иванович, запрокинув голову, взглянул прищуренными глазами на ярко светившееся солнце, прислушался к щебетанью птиц, прятавшихся в чуть желтеющей листве берез, кленов, в кронах старых раскидистых сосен, улыбнулся невесть чему и закончил свой рассказ:

— Вот вы спросили давеча, почему, мол, я решил, что тут не самоубийство, а настоящее убийство? Видите ли, есть у человека привычки, которым он никогда не изменяет или же, по крайней мере, изменяет в весьма редких случаях. Вы знаете, Анатолий слыл человеком аккуратным, педантичным в некотором роде. А теперь представьте, этот человек, франт по натуре, кончает жизнь самоубийством в старом рабочем халате. Возможно ли такое? Нет, конечно. Привычка, знаете ли, — дело устойчивое. А у человека, чувствующего приближение смерти, она, говорят, приобретает поистине болезненный характер. Был случай, когда один страстный любитель цветов перед тем, как расстаться с жизнью, покрасил цветочные горшочки, удобрил землю в них и полил цветы. Это ли не доказательство справедливости моих слов? Ну, а клетка с канарейкой? Разве мог Анатолий в случае самоубийства сломать ее умышленно и лишить жизни пташку — единственное свое утешение после смерти сына? Опять же нет. Конечно, падая после неожиданного ножевого удара, который нанес ему брат, он уронил ее на пол и совершенно случайно придавил коленом, погубив и маленькую певунью. Вот, это вам, так сказать, негативные обстоятельства.

Ну, а если говорить о стороне чисто криминалистической, то у меня вызвали сомнения отпечатки пальцев на обложке журнала. Ведь судя по тому, как труден и неровен был почерк записки, а карандаш, которым она писалась, оказался под телом погибшего, записка на обложке журнала была написана Анатолием лежа на полу. Спрашивается: как же потом журнал этот перекочевал на стол? Сам потерпевший вряд ли был в состоянии переложить его туда, да и какой в этом для него прок. А если не он, то кто переложил журнал на стол? Конечно, Василий! Отпечатки его пальцев на обложке — красноречивое тому свидетельство! Спросите теперь, а для чего он сделал это? А для большей, так сказать, достоверности всего происшедшего, вот для чего. Ну, видите ли, брат пребывал в скверном расположении духа, вгорячах сел за стол, написал заветные слова — и порешил с собою. Не логично разве? На этот логический эффект он, вероятно, и рассчитывал, да, как сами видите, просчитался. Ну, с этим все ясно… Вот только до сих пор для меня остается непонятным одно: отчего же все-таки так плакала Татьяна, когда сидела там, в саду на скамейке?

Когда следователь Андреев прибыл на место происшествия, то ничего такого, что говорило бы о крупной аварии, упоминавшейся в экстренном сообщении милиции, не обнаружил.

Внизу, под уклоном заледенелой, гладкой, как стекло, дороги, врывшись колесами в снег, стоял малость помятый «Жигуленок». Возле него расхаживали работники милиции, среди которых выделялись инспектор ГАИ и еще двое каких-то гражданских, видимо, понятых.

Инспектор ГАИ, человек уже немолодой, аккуратный, несомненно знающий свое дело, тут же проинформировал:

— Превышение скорости, товарищ следователь. На дороге — гололед. Машину занесло, видать, развернуло, а потом бросило вниз. На колеса как раз и приземлилась. Прямо акробатика какая-то… А потерпевших двое. Мужчина и женщина. Супруги, похоже. А еще… — Инспектор замялся, закашлял, удивленно покачал головой. — А еще дитя малое обнаружилось, товарищ следователь. Тоже, видать, ихнее. Потерпевшие будто живы оба, и мужчина, и женщина. Только ранены очень. Их сразу в больницу увезли. А ребенку — ничего. Мы его у матери на руках нашли. Так и зажала его, свернулась вся в комочек. Сама-то зашиблась сильно, а чадо свое, кажется, уберегла. Может, еще и живы все останутся.

Увы, надеждам старого инспектора не суждено было сбыться. Вернувшись с осмотра и приехав в больницу, куда отвезли потерпевших, следователь узнал: женщина скончалась еще в пути, а водитель, оказавшийся, действительно, ее мужем, умер после операции.

Оперировавший его главврач, с которым Андреев встретился вскоре после того, как получил это печальное известие, лишь с сожалением развел руками:

— Ничего не поделаешь, Валерий Павлович! Это, наверное, тот случай, когда говорят: и медицина бессильна. Вдавленный перелом височной кости… Шутка ли? А она… она была обречена с самого начала. Словом, эксперты все скажут… Да, чуть не забыл! При водителе обнаружились документы. Паспорт, военный билет и прочее. Фамилия водителя — Крапивин. Крапивин Виктор Васильевич. Речник. Помощник капитана. Женат на Колесовой Ольге Ивановне. Ребенок, у них. Кстати, он здесь, у нас.

— С ним случилось что-нибудь?

— Нет, с ним все в порядке. Правда, напуган здорово, но ничего, это пройдет. Если желаете, то можете взглянуть на него. Заодно и документы заберете…

Чудом уцелевший ребенок оказался прелестным годовалым мальчишкой с маленьким, почти крошечным ротиком, большими серыми глазами и темными, мягкими, как лен, вьющимися волосами. Он лежал на кроватке тихо, без единого звука и шороха, положив поверх одеяла пухлые ручонки и уставившись неподвижным взглядом в потолок, на котором светились два солнечных зайчика. Малыш словно размышлял о чем-то, не удосужив вошедших даже случайным взглядом.

Тут же на кроватке лежал смешной пластмассовый медвежонок — судя по всему, подарок какой-то заботливой медсестры. Игрушка тоже не привлекала малыша.

Главврач с улыбкой кивнул следователю и сказал, наклонившись к кроватке:

— Ничего, поправится скоро наш Сережа. Таким еще добрым молодцем станет! — И, выпрямившись, добавил уже тихо, так, что было слышно только следователю: — Покушал немножко полчаса назад и два раза произнес «мама»…

Они отошли в сторону.

— Крапивин, Колесова… — задумчиво проговорил следователь. — Интересно, есть ли у них родственники?

— Кто знает, — вздохнул главврач. — Тут уже вам, собратьям Шерлока Холмса, придется поработать… Водитель, когда его привезли в больницу, был еще в сознании. Пытался что-то говорить о происшедшей аварии. Сам, мол, виноват, не рассчитал и так далее. А потом, когда ему стало совсем плохо, сказал: «Передайте Маше: пусть простит…» Вот и все.

— Маша… — пожал плечами следователь.

Через два дня Андрееву удалось узнать, что Маша — это Мария Степановна Крапивина, бывшая жена Виктора Крапивина, работавшая экономистом в одном из пригородных совхозов, а еще через день в кабинете у следователя уже сидела лет тридцати, миловидная, одетая скромно женщина, и, глотая слезы, рассказывала:

— С Виктором мы познакомились еще когда оба учились в техникумах: он — в речном, а я — в учетно-кредитном. Красивый он был, знаете ли, смуглый весь, кучерявый, точно цыган. Только глаза серые, большущие. Ребята его так и называли — «цыган». И горячий был, как цыган, и ревнивый, но добрый, никогда не обижал зря. Как кончили учиться, так и поженились. Виктор тогда плавал на буксире, а я инспектором работала в Госбанке. Хорошо мы жили, мирно, спокойно, квартиру получили вскоре. А потом я дочку ему принесла, а попозже и сынишку. Я сама-то родом из совхоза, из села, недалеко тут. Мать у меня там жила. Мы в то время часто к ней наведывались с Виктором. Он на эти случаи даже мотоцикл приобрел с коляской. Места там у нас красивые. Лес, речушка, луга раздольные. Для отдыха не отыскать лучше…

Слушая незамысловатый рассказ этой обаятельной женщины, Андреев воочию представил и лес, утопающий в голубоватой утренней дымке, и речушку, тихо несущую свои воды в зарослях дикой смородины, и луг, необъятный, ровный, светящийся ярко-желтым покрывалом одуванчиков, распустившихся в первых лучах солнца. Сам он тоже родился и вырос в деревне, любил свой край и сейчас, внимая словам рассказчицы, звучавшим так просто, по-деревенски, подумал с какой-то гордостью: «Посмотри-ка, столько лет прожила в городе, а деревенская кровинушка, видать, еще не застыла…»