Чтение онлайн

Чикет всегда с завистью смотрит на пахана: на его дорогую машину, на клевый прикид, уверенную походку, наглые манеры… Правда, и странностей у того много: финка всегда при нем, в рукаве, иногда приходит ночью, а костюм порван в клочья, да еще в каких-то пятнах, ох, нехороших пятнах… Приказывает упаковать в плотную бумагу да вывезти на мусорку куда подальше… Чикет не мог понять — что это значит? В драки он встряет, что ли? Или врагов валит? Но такие дела авторитеты своими руками не делают…

Однажды, правда, Чикет эту загадку разгадал, да зря: до сих пор как вспомнит — к горлу рвота подступает. А было так: вечером вез босса домой, вдоль парка, и вдруг тот: «Стой!» А сам на бабу молодую уставился. Та идет быстро вдоль деревьев, жопой крутит, фигурка такая ладная, каблучки стучат — цок-цок-цок… Страшновато, видно ей, дергается, как на пружинках, оглядывается, спешит… Лицо у Черта и так страшное, а тут и вовсе зверским сделалось, выскользнул он ужом из машины, растворился в темноте — не рассмотришь, и бесшумно за ней!

Интересно Чикету стало, чем она пахана заинтересовала? Черт никогда с бабами не валандался, телок не «клеил», к себе никого не водил, в этом была еще одна странность: все думали, что он на крайнем севере яйца себе отморозил… Вышел он тоже в сумерки, двинулся осторожно следом, а тут крик — короткий такой, придушенный: это Черт ее за горло схватил и поволок под деревья, подальше от фонарей. Но недалеко затащил — метра на четыре, может, на пять… Потом навалился, зарычал, как волк, стал рвать одежду, драть тело ногтями, кусать… Жертва почти не сопротивлялась, только стонала, упиралась ногами и пыталась выползти из-под нападающего. Тут Черт и вытащил свою финку…

Сделал Черт с ней что хотел или не сделал, Чикет не понял, но только финкой он бабу всю исполосовал. Бил, резал, колол и что-то бормотал. Испугавшись, Чикет тихо вернулся в машину, вцепился в руль, чтобы унять дрожь во всем теле, и стал ждать. Сердце колотилось, горячий пот заливал глаза, холодный тек по спине. Через несколько минут пришел Черт, тяжело плюхнулся на сиденье и несколько минут сидел молча, только зубами скрипел. Потом внимательно осмотрел порванную, перепачканную кровью одежду, снял пиджак, рубашку и велел выбросить в мусорный контейнер.

Эту историю Чикет попытался забыть — не получилось, но язык он держал за зубами и никому не рассказывал об увиденном.

Через некоторое время он обнаружил в поведении хозяина еще одну странность. Тот бродил по Арбату, подходил к художникам, цветочницам, продавцам сувениров, что-то показывал, о чем-то расспрашивал… Чикет незаметно заглянул через плечо и передернулся: кусок кожи с татуировкой! Неужели с трупа срезал? С него станется! Потом присмотрелся — нет, обычный рисунок какой-то бабы… И что удивительно: портрет корявый, будто неумелый зоновский «кольщик» [23] сработал, но видно, что баба ладная да красивая… Как так получается — хрен его знает!

Закрытый рынок — все равно что покинутый жителями город. Стих дневной шум и гомон, исчезли толпы покупателей, опустели окутанные ранним сумраком торговые ряды. Только ветер метет по улицам-проходам обрывки газет, оберточную бумагу, полиэтиленовые пакеты и прочий мусор. Сиротливо и бесприютно выглядят брошенные дома-прилавки. Продавцы сдали фрукты-овощи в камеры хранения, скоропортящийся товар заперли в огромных холодильниках, а сами разъехались по недалеким деревням, либо вернулись в Дом крестьянина напротив, либо в другие дешевые гостиницы. Рынок заснул, нет, впал в анабиоз. Пройдет ночь, засереет рассвет, он начнет постепенно приходить в себя, а к восьми часам здесь вновь забурлит жизнь. А пока в опустевших рядах хозяйничают только крысы да бродячие собаки. Сторож дядя Федя тоже должен бдительно осуществлять свой ночной дозор, но обычно запирается от греха в своей каморке.

Правда, сегодня все по-другому. Горит свет в здании администрации, дядя Федя отправлен в отгул, вместо него толчется у крыльца одетый под рыночного рабочего Гундосый, какие-то темные фигуры затаились за цветочным прилавком напротив. Вот подъезжают к главным воротам два черных «рейндж ровера», требовательно гудят, Гундосый с нарочитой суетливостью бросается открывать. Джипы с неспешной солидностью подкатывают к входу, жестко хлопают дверцы.

Из первого, придерживая огромный колышущийся живот, медленно выгружается Шалва Менешешвили. Он любит вкусно поесть, причем предпочитает национальную кухню: лобио, сациви, распластанного под тяжелым гнетом и насквозь прожаренного на раскаленной сковороде цыпленка-табака, нежнейший шашлык из бараньей или телячьей вырезки, причем все обильно сдобренное острыми приправами и сопровождаемое литрами настоящего терпкого и ароматного вина… И сегодняшний разбор, независимо от результата, должен закончиться обильным национальным столом, который, по обычаю, должна накрыть выигравшая сторона.

Одновременно с Младшим выходят три его «торпеды»: молодые крепкие парни без имен, с ухватками спортсменов и волчьими глазами, цепко оценивающими обстановку. В принципе, когда такой серьезный «законник», как Шалва, выступает в роли «разводящего», никаких подлянок ждать не приходится, однако они все равно настороже: окружили пахана полукольцом, руки под куртками, глаза настороженно зыркают по сторонам.

Из второго джипа осторожно высаживается немолодой худощавый грузин с седой головой и резкими чертами морщинистого лица, это дядя Князя — Гиви Кентукидзе, который хотя и не принадлежит к криминальному миру, но пользуется в республике уважением и авторитетом. С ним тридцатилетний сын Томаз — удачливый бизнесмен, активно занимающийся политикой и подающий надежды на этой стезе.

Прибывших, демонстрируя максимальное уважение, встречает сам Черт, с Чикетом на подхвате. Он почтительно здоровается с Младшим, на его охранников, еще не заработавших себе имен, как и положено, не обращает внимания, зато протягивает руку Гиви, но тот делает вид, что не заметил ее.

— Пойдем, Младший, гостем будешь, — скрипучим голосом произносит Черт.

— После разбора гостить буду, — отвечает Шалва. — Предъява тебе серьезная сделана.

Черт пожимает плечами.

— Ты меня знаешь, я всегда чистым оставался… Помнишь толковище на ростовской пересылке?

— Все помню, — скупо произносит Шалва. — Но порядок ты знаешь.

В молчании все, кроме водителей, поднимаются на второй этаж. Гулко отдаются в тишине шаги по деревянной лестнице. В здании нет ни души — ни охранников, ни помощников, ни секретарши. Одна «торпеда» остается в приемной, остальные заходят в просторный директорский кабинет. На длинном полированном столе стоят бутылки с «Боржоми» и хрустальные стаканы. В торце место хозяина — черное кресло на колесиках. Шалва осматривается, уверенно проходит вперед и с трудом втискивает свое грузное тело в довольно узкое кресло. За его спиной, слева и справа, становятся «торпеды». Они похожи, как часовые у мавзолея, только один брюнет, а второй — рыжий. И карабинов Симонова нет в их руках, хотя под куртками, несомненно, оружие имеется.

Подчиняясь жесту «разводящего», Гиви и Томаз садятся по одну сторону стола, Черт и Чикет — по другую.

— Давайте сразу к делу, — говорит Шалва. — Слушаю предъяву уважаемого Гиви.

— Здесь мой племянник работал, Гурген, вы его знаете, — худощавый седой человек заметно волновался и с надеждой обращался к Менешешвили. — Все Гургена знают, он покрасоваться любил, себя Князем называл, но никому ничего плохого не делал. Сам жил, другим давал, хлеб-соль кушал, с друзьями делился… И вдруг Гурген пропал. А этот…