По стопам Господа
Шрифт:
Я оторвал взгляд от экрана и полностью сосредоточился на синих лучиках, постреливающих в черной сфере.
– Вы должны немедленно уничтожить последние две ракеты, – решительно сказал я.
– Ничто меня к этому не побуждает.
– Сколько до взрывов?
– Двадцать две минуты.
А я исходил из того, что до следующих взрывов считанные секунды!
– То есть… вы запустили эти две ракеты нарочно!
– Верно.
– Какой вам смысл множить количество убитых? Вы уже более чем достаточно показали, на что способны!
– Из-за того, что ракета взорвалась раньше и не там, где следует, жертв окажется относительно мало.
– Неужели для того, чтобы убедить всех в вашем могуществе, вам непременно нужно убить миллионы людей?
– На этот вопрос история отвечает утвердительно. До людей доходит только тогда, когда их хорошенько звезданут промеж глаз. В Хиросиме и Нагасаки погибло двести тысяч человек. И урок прочно запал в память.
– Но вы же убьете миллионы!
– Что такое несколько миллионов для планеты, население которой больше семи миллиардов! К тому же приносить в жертву какую-то часть населения ради блага или спасения остальных – хоть и нелепая, но освященная веками традиция.
– Вы делаете это не для того, чтобы спасти людей. Вы губите миллионы, чтобы миллиарды напугать и поработить!
– Это вопрос перспективы, профессор. Имей вы возможность взглянуть на дело моими глазами, вы бы не стали меня упрекать.
Я отчаянно подыскивал убедительные аргументы, чтобы заставить «Тринити» одуматься и смилостивиться. Его логике нужно противопоставить другую логику. Однако в голову ничего не приходило…
– Если вы уничтожите все американское правительство, – сказал я, – то вы сами себе навредите: в стране начнется повальная паника с непредсказуемыми последствиями.
– Зато американцы хорошо прочувствуют, что наступила новая эпоха и возврата назад уже не будет.
Я молча ловил ртом воздух. Отчаяние парализовало работу мозга. В более спокойной обстановке я бы нашел тысячу аргументов и имел бы какой-то шанс, но теперь… теперь у меня был лишь один выход.
– Если вы позволите ракетам взорваться, – сказал я, – вы больше не услышите от меня ни слова о моих иерусалимских открытиях!
Компьютер секунд пять молчал. А для него пять секунд – это как минимум пять наших минут. Наконец «Тринити» сказал:
– Вы надеетесь шантажом заставить меня выполнить ваше требование?
– По-моему, знать то, что знаю я, вам куда полезнее, чем учинить два бессмысленных ядерных взрыва.
– Почему?
– Да потому что и вашему знанию есть предел! Наука способна заглянуть в историю Вселенной вплоть до первых миллиардных долей секунды после Большого взрыва. Но не дальше. Наука способна заглянуть на миллиарды лет вперед, едва ли не до самого конца Вселенной. Но не дальше. И только мне известно, что было и будет за пределами познаваемого наукой.
В ответ «Тринити» синтезировал веселый смех.
– Какой вы самоуверенный, профессор Теннант! Много о себе воображаете! Однако я думаю, что и мне, да и вам самому, если по совести, совершенно очевидно: ваши видения почти наверняка всего лишь вдохновенное творчество вашего мозга. Ваш собственный психиатр считает вас параноиком, а то и шизофреником.
– Так зачем же вы тратите свое драгоценное время, слушая параноика, а то и шизофреника?
Сфера молчала.
– Вы с таким вниманием меня слушаете, потому что практически вся сумма человеческого знания была загружена в вашу память… а вы по-прежнему ощущаете в себе пустоту и неудовлетворенность! И вожделенные ответы – у меня. Словом, я опять убедительно прошу вас: пожалуйста, уничтожьте эти дьявольские ракеты!
– Пусть ракеты вас не пугают. Вместилище построено так, что его разрушит только прямое попадание ядерного заряда. И от радиации оно надежно защищено. Вы переживете и взрыв, и радиацию.
– Я беспокоюсь в первую очередь не о себе!
– Бросьте. Какое вам дело до совершенно незнакомых людей?
Я задавался вопросом, не успел ли "Питер Годин" окончательно превратиться в бесстрастное цифровое существо. Тогда попытка достучаться до его сердца обречена на провал. Впрочем, само выражение "достучаться до сердца" в этой ситуации казалось гротескным!
– У меня действительно нет близких людей в Белых Песках. Кроме одной женщины в кризисном штабе. Она однажды спасла мне жизнь. Нет, вру. Возможно, уже несколько раз. Она поверила в меня и помогала искать правду. Я не хочу, чтобы она погибла.
– Давайте лучше продолжим нашу дискуссию.
– Нет. Я люблю эту женщину. Остаток своей жизни – сколько уж мне уготовано судьбой – я хочу провести с ней.
– Боюсь, этот остаток очень мал.
Я в отчаянии закрыл глаза. Более убедительных слов не находилось.
– Хотите, чтобы профессор Вайс выжила, – досказывайте мне свою историю, и побыстрее!
Кризисный штаб
– Что будем делать теперь, генерал? – спросил сенатор Джексон.
– Здесь мы можем одно – срочно убраться, – ответил генерал Бауэр и повернулся к присутствующим. – Сейчас я уйду – организовать воздушную эвакуацию. Прошу всех оставаться на своих местах. Скоро вернусь.
Он быстро пошел к выходу, но на прощание многозначительно посмотрел на Ивэна Маккаскелла и Джона Скоу и легким кивком головы, почти одним движением бровей, пригласил их следовать за ним.
Как только дверь ангара закрылась, Гели Бауэр пересела на стул рядом с Рейчел. Та пыталась не смотреть на ужасный шрам на щеке Гели, но взгляд так и тянуло к этим зловещим буграм. Было заметно, что Гели свой шрам носила надменно, как орден за доблесть.
– Послушайте, – сказала Гели, – я до сих пор не понимаю: Теннант сумасшедший или нет?
Рейчел ответила не задумываясь:
– Честно говоря, сама не знаю.
– С Израилем он ловко придумал. Если б вы не рванули в Иерусалим, я бы вас в Штатах нашла непременно!
Гели была права. Рейчел теперь понимала, что «безумное» решение Дэвида следовать за своими видениями увело их с линии огня в тот момент, когда ничто иное спасти уже не могло. Рейчел не сомневалась, что Гели Бауэр нашла бы их. Землю бы рыла, но нашла. От такой не уйдешь!
– Бежали, бежали, – с усталым вздохом сказала Рейчел, – и прибежали. Помирать на задворках мира.
На губах у Гели появилась кривая улыбка.
– Время исповедоваться, да?
– На мне вины нет, и признаваться мне не в чем. А вам? Это вы убили Эндрю Филдинга?