Чтение онлайн

На второй день готовят медвежатину. Варят в большом медном котле, прямо на улице. Голову варят отдельно, бросая в бульон маленькими порциями коренья медвежьей дудки.

Вареное мясо нивхи делят на части — по числу здравствующих в роду семей. По увесистому куску медвежатины подносят и нам, топо-. графам. Нивхам, живущим далеко, мясо вялят и отправляют причитающуюся им долю с попутчиками, часто по всему Северному Сахалину.

После обильных угощений второго дня хозяину избы подают сваренную голову. Он разрубает большим ножом ее на четыре неравные части: одну — себе, вторую — нам, третью — нархам и четвертую — родичам, не присутствующим на празднике.

— А женщинам? — спросил я у Яргуна, заметив, что и на этот раз женщин не угощают.

— Нивха не должна знай больше мужчины, — ответил Яргун.

Под вечер второго дня медвежьего праздника подул сильный ветер. По мутному небу ползли тяжелые снеговые тучи, и повалил такой густой снег, что за несколько шагов ничего нельзя было рассмотреть. На побережье Охотского моря крутило, словно в гигантском снежном котловане, снсг и песок смешивались в одну серую липкую массу. Морские валы набирали силу, увеличивались.

Буран свирепствовал неделю. На седьмой день он утих, и сразу грянул мороз. На темнеющем небе появилась опрокинутая чаша с мерцающими звездами. Яргун сказал, что хорошая погода устанавливается надолго.

Продвигаться было невозможно. Снег такой, что олени проваливаются по самый живот. И чем дальше от залива Даги в глубь острова — тем труднее и труднее.

Посоветовавшись, мы решили сделать вот что. Впереди нарт должны идти в форме уступа три лыжника; причем первый идет полностью по целине, а двое за ним — уже только одной лыжей по целине. Первому идти тяжело, последним — легче, поэтому они все время чередуются. Вначале смена происходит через триста метров, потом — через двести, сто, а к концу дня, когда все выдыхаются до полного изнеможения — и через пять-десять метров. Идя таким образом, мы оставляем на снегу четыре лыжных следа. Это уже торная дорога для оленьих упряжек, если не подкинет каких-нибудь сюрпризов рельеф…

На карте рельеф обозначен емкими и точными топографическими знаками, красочный литографический оттиск выглядит очень эффектно. Одно удовольствие путешествовать по нему, только… мысленно. Тут человек становится сказочным богатырем: с любым грузом «переплывает» море и реку, переходит озеро и топкую марь, взбирается на любые горы.

Совершенно иное, когда идешь наяву, и не с мнимым, а с физически ощущаемым грузом.

Вот, к примеру, на карте море — зелено-небесного цвета, с ярко-синей береговой отмывкой. Красиво… А не скажет карта, что зимой на этом побережье постоянно свищут холодные пронзительные ветры.

Местами обозначено мелководье: через всю ширину реки хаотично разбросаны голубые треугольники — пороги. Через такое место плот перетаскивают волоком. Недалеко от порогов реку пересекает зубчатая линия — «пила». Это водопад — любой плот будет наверняка разбит в щепы.

В углу карты нарисовано огромное болото, по-сахалински — марь. Болото настолько велико, что его пришлось подразделить на травяное (вертикальные параллельные черточки), камышовое (трилистник) и моховое (между двух точек черточка). Голубые сплошные линии — марь непроходимая, а вот «кружева» из прерывистых линий — марь труднопроходимая. На мари нанесены кружочки с подсечками — это редкий низкорослый лесок. Обычно древесина здесь трухлявая, слабая: тонуть будешь — зацепиться не за что.

Вертикальные столбики с собственной тенью — вырубки. Дерево с поднятыми голыми сучьями — горельник. Всегда очень трудно ходить по «коричневым точкам» — песку.

На самой вершине горы расположен равнобедренный треугольничек. Это и есть пункт триангуляции — основа основ всей геодезической работы. Нам до него еще шагать и шагать.

Чтобы не мучить больше ни себя, ни оленей, решено устроить ночлег. Я как стоял, так и повалился на снег. Ни думать, ни двигаться не хотелось, полнейшая апатия. А надо встряхнуться. Ставить палатку, рубить дрова, варить ужин…

На сотню метров от палатки Яргун отвел оленей, знает, что далеко не уйдут — отпустил их. Вернулся в палатку. Вид у него подавленный.

— У нас на пути до самых гор оленьего моха много-много, — сказал он. — Однако в горах Даги его будет мало-мало…

Я насторожился:

— Ты откуда получил такое мрачное известие?

— Ягель расти на ровном месте, на горах нет…

— Мы же договорились, что необязательно вверх забираться. Между сопок лагерь раскинем.

— Ты меня. слушай дальше. Где два-три года не ходи оленьи стада, там ягель есть. Тогда оленям кушай хватит надолго, еще останется. У нас с тобой оленей мало. А если там ходи большое стадо? Быстро кушай, топчи все вокруг…

— Почему там обязательно должно большое стадо пройти, Яргун? Напрасно, наверно, ты беспокоишься.

А у самого даже спина и ладони вспотели. Не будет корма — Не будет оленей, вся наша экспедиция пойдет прахом… Что если многоопытный Яргун прав? Тогда остается один выход: отправлять каюра с оленями в Ноглики. Со всем остальным как будет — с перебазировками, с полевыми работами — вовсе не ясно.

— Подожди мрачный быть, — поняв мое состояние, снова заговорил Яргун. — Там, на месте, я лучше посмотри.

Я печалился о днях будущих, а беда подстерегала меня в эту же ночь. И если бы не Яргун — сидеть бы мне, как старшему, «сроком до восьми лет», как оговаривалось законом того времени. Кто-то из наших опрокинул рассол из-под вымачиваемой кеты. Олени так же, как наши коровы, любят соленое, но «пересол» может погубить их. Они вылизали снег до самой земли, изжевали часть палатки, облитую соленым. Не так уж страшно, если бы они потом не наткнулись на мешок с солью, лежавший на нарте около палатки. Мы спали, как убитые. Яргуна подняло недоброе предчувствие. Он вылез из палатки и, увидев животных возле мешка с солью, тотчас отогнал их. Спас оленей от неминуемой гибели, и меня с ними заодно… А то ведь — «срыв производственного задания», и разговор короток. После этого случая мы на каждую кочевку заносили мешок с солью в палатку или подвешивали на деревья.

Чем дальше уходили мы в тайгу, тем все позднее снимались с ночлега. И не из-за неорганизованности, не из-за лени, а из-за того, что ночью наших ездовых оленей разгоняли далеко по тайге бездомные разбойницы-росомахи. Охотиться на них времени не было, и непросто это: росомаха издали чует человека и к себе не подпускает. Мучились мы, мучились, по утрам собирая оленей, пока Яргун не отыскал в арсенале своей памяти старинное нивхское средство, основанное на той же, росомахиной «чуткости». Он стал привязывать на шею каждого оленя тряпочки. Утром их снимал, складывал в мешочек и запихивал к себе под малицу, чтобы у тела была. Такие ошейники пропитываются человеческим запахом, способным держаться продолжительное время. От росомах мы избавились.

Многому учился я в тайге. Ориентироваться по звездам, распознавать погоду, слушать звуки и шорохи… Труднее давалась «лесная книга». Для нашего проводника Яргуна она была беллетристикой, а для меня — очень сложным задачником. Разве с ходу научишься тому, что нивхи-охотники впитывают с молоком матери, вбирая многовековой опыт? Где обитает заяц, соболь, глухарь? Кто оставил следы на снегу? Как узнать — кто пробежал-пролетел, особенно летом?

Яргун растолковывал мне многие премудрости, говоря при этом: