Чтение онлайн

– Прости, – повторяю я.

Мать шлепает меня платьем по лицу, но я даже не вздрагиваю.

– И хватит слушать сказки этой мерзавки, она проклята, ясно? Она мать свою убила и тебя убьет!

– Она хорошая…

Шмяк!

– Прости.

Пряча взгляд и покорно прося прощения, я никогда не признаюсь им в том, что этот речной запах, пропитавший и разорванное платье, и мои волосы, тело, и все мое нутро – в том не признаюсь, что этот запах мне нравится. И что Агидель, эта девочка-река, девочка-волк, девочка-лес – друг, о котором я и мечтать не могла.

С того момента, как не стало моего деда.

Дед был славным наездником, да жаль, как говорили родители, что не в меру добрым, оттого и бедным. Оставил он мне после себя лишь хромого вороного коня, что ласково назвали Яловиком.

Я не считала доброту слабостью. Хоть меня никто и не спрашивал.

– Яловик умирает, – говорю я Агидели во время прогулки по лесу. – Он уже старенький, ноги не держат… Старейшина сказала, лекарства ему нужны дорогие. Снова скажешь, что «значит оно так и надо»?!

Слова сами вырываются и колются, как терновые шипы. Вот скажет так – разозлюсь сильнее волчьей стаи!

– Скажу, что мне очень жаль, – отвечает Агидель, и мне немного становится стыдно.

– Думаешь, быть добрым и бедным – действительно позорно? Отец о дедушке не говорит, а мама… Лучше бы тоже не говорила.

Агидель перепрыгивает поваленное дерево и пожимает плечами.

– Не спрашивай меня об этом. Мне не нужны деньги. Все, что я люблю – Белую реку и нашу дружбу. И солнце. И то, как ты поешь. Будь ты самой богатой девочкой на свете или же самой бедной, я буду любить нашу дружбу за твои песни, за твою доброту и храбрость. Моя мама… Моя мама говорила, что только это важно.

Мы присаживаемся на берегу, и я думаю – а каково это, быть самой богатой девочкой на свете? Если бы я и впрямь была богата, ходила бы тогда в лес собирать травы, встретилась бы с Агиделью? А если нет – то к чему это богатство тогда?..

– Агидель, – вдруг говорю я. – А твоя мама и правда была… ведьмой?

Говорю – и прикусываю язык. Нельзя такое спрашивать, это неправильно, на такое и обидеться можно… Вот обидится Агидель и уйдет прочь, как остальные девочки. И не будет у меня подруги.

Но Агидель не уходит. Она смотрит мне в глаза, и меня захлестывает ее печаль, бездонная и бесконечная.

– Моя мама была хорошей. Честно. Не вру…

Она пришла издалека – с юга, откуда родом сама Белая река. Поселилась мама в лесу, потому что не любили ее в ауле: была она красивой, но красота ее казалась вашим людям и дикой, и злобной. И хоть маму не приняли, к ней часто приходили за помощью. Кому – снадобье надо, кому – совет. Никогда мама не вредила и всегда реку о добре и милости просила: о полноводности и щедрости, о цветущих берегах и хорошем улове.

А когда я родилась, вымолила она мою жизнь у Белой реки: окунула она в воду ребенка своего, слабого и умирающего, а вернула живого и поседевшего.

С тех пор волосы у меня белые, как пена, и мама говорит, что в глазах моих видит бездну вод, а в голосе слышит плеск волн… И подарила мне имя в честь Белой реки – Агидель. Имя, которое будет меня беречь.

И жили мы душа в душу, да только не нравится такое людям, когда изгнанники и отшельники живут счастливо в мире и покое. Угостили маму однажды да и отравилась она. С каждым днем стала меняться, мучиться очень… «Бедная моя Агидель, – приговаривала мама. – Останешься ты совсем одна… Недолго я протяну. Чувствую, как разум мутится, чужим человеком становлюсь и для тебя, и для себя». А как в один вечер чуть не заколола меня – пришла в себя, разрыдалась, бросилась прочь, в леса… Да и спрыгнула в Белую реку.

Стала Белая река Черной на целый год, и был то год несчастья и слез. Так я маму и не нашла. Лишь река у меня и осталась.

…Агидель замолкает, отворачивается, но я успеваю заметить, как одинокая слеза скатывается по щеке.

– Спой, Инсебика, – просит она. – Спой для меня. И для моей мамы.

И я пою. О южной женщине, отвергнутой и забытой, о ребенке, у которого никогда не было друзей, обо всех изгоях и одиночках. Мир затихает, прислушивается, а Агидель плачет – плачет горько, навзрыд, словно никогда не плакала до этого.

* * *

Мы танцуем под дождем и поем у костров. И считаем звезды. Варим чай – выплевываем чай. Потому что получилось невкусно – ну что ж, бывает! Рассказываем истории, собираем красивые камешки на берегу.

Я приношу Агидели угощения из аула, а она мне собирает орехи. Вместе наблюдаем за соколами и их птенцами. Ищем новые тропы. Придумываем новые желания – и раз за разом прыгаем в полноводную, добродушную Белую реку. Греемся на солнце.

Живем нашей лучшей жизнью.

А в один день карабкаемся, падаем, пыхтим, помогаем друг другу – и наконец взбираемся.

– Как думаешь, – вдруг говорю я, сама от себя не ожидая. – Белая река даст мне денег? Если я очень-очень попрошу? Если мне… очень надо?

Агидель смотрит на меня, и под взглядом ее прозрачных глаз я сжимаюсь. Я готова услышать любой упрек, вытерпеть любое порицание, но она отвечает:

– Если очень надо – река поможет. У нее ведь тоже душа есть, так матушка моя говаривала… Если твое желание, Инсебика, самое искреннее, самое жгучее – оно обязательно исполнится.

Замираем на краю скалы, и я жмурюсь. Представляю, как заплетаю шелковую гриву Яловика, как седлаю его и мы мчим через степь, оставляя позади и аул, и леса, и Белую реку, и Урал, и весь-весь мир… Мы мчим в неизвестность и бесконечность. И почему-то еще всплывает в мыслях добрый смех деда. «Девица-джигит!» – смеялся он, когда был жив.

– Сейчас! – подаю я знак и распахиваю глаза.

И вновь мы прыгаем, взявшись за руки. Белая река кружит нас в своих водах и возвращает к берегу, подталкивая течениями и не давая уйти на глубину.

Когда наконец ноги нащупывают каменистое дно, я перестаю грести и иду. Рядом пыхтит Агидель. Она выскакивает на берег, словно серебристая рыбка, и смешно отряхивается от воды.

По взгляду понимаю, она снова загадала увидеть солнце. И снова ее желание сбылось.

Вот счастливая…

– Не дала мне река денег, – вздыхаю я.

Я вроде и не надеялась, вроде перестала верить во всякие чудеса. Тогда почему на сердце так горько? Будто меня оттолкнули, словно мне не поверили… Была ли я недостаточно напориста? Не так убедительна?