Чтение онлайн

— Теперь? — Мар мягко погладила её по волосам. — Теперь ты будешь жить. Своей жизнью. Мы вернёмся к твоим картинам. К твоей работе. Это тебя всегда спасало. Завтра же я отвезу тебя в галерею. Тебе нужно двигаться, Лив. Не сидеть в этой пыли.

***

И Мар была права. Галерея встретила её спасительным запахом полотен и тишиной, которая теперь казалась не просто убежищем, а настоящим бальзамом для измученной души. Каждый мазок кисти, каждая линия на холсте — всё это возвращало ей ощущение контроля, ощущение себя, вытесняя недавний кошмар. Она работала сосредоточенно, погружаясь в мир красок и текстур, пытаясь заглушить гул мыслей, что метались в голове.

Обыденность. Она была здесь. И да, порой она казалась пресной после шторма, в котором Лив жила так долго. Но в этой обыденности была и другая правда: безопасность, предсказуемость, и, самое главное, отсутствие лжи. Здесь никто не играл с ней в игры, никто не пытался сломить её волю.

***

Месяцы текли, неумолимо отсчитывая время с того дня, когда мир Лив разбился на осколки. Вначале каждый день был борьбой, каждое утро – вызовом. Квартира постепенно приходила в норму, но пустота внутри оставалась. Мар была её спасением. Она была рядом, не давая утонуть, слушая её бесконечные повторения одной и той же истории, кормя её, заставляя двигаться. Она стала якорем в бушующем океане её горя. Лив возвращалась в галерею, погружалась в работу, и мир искусства, такой далёкий от вампирских интриг, медленно, но верно становился её убежищем.

Жизнь возвращалась. Медленно, болезненно, но возвращалась. Лив снова ела, спала, даже иногда смеялась. Днём она казалась почти нормальной, но ночи оставались её личной пыткой. Тишина квартиры, холод подушки – всё это возвращало её к Дориану, к его предательству, к разбитой ампуле. Она плакала тихо, чтобы никто не услышал, пока слёзы не иссякали, и наступало такое привычное оцепенение.

Иногда, в самые неожиданные моменты, до неё доходили слухи из мира охотников. Мар или Лиам, когда заходили в галерею, обмолвились, что охотники начинают разработку новой сыворотки. Эта новость вызывала странное чувство: не надежду, а скорее отстранённое любопытство. Было поздно. Её личная битва за «человечность» Дориана проиграна.

Виктор становился всё более заметной частью её новой, обыденной жизни. Он звонил чаще, чем просто по работе, приглашал на выставки, на камерные концерты, на чашку кофе после закрытия галереи. Он никогда не давил, не настаивал, просто был рядом. Его мягкий голос, его искренний интерес к её мыслям об искусстве и его спокойное, нежное присутствие были бальзамом для её израненной души. Рядом с ним Лив чувствовала себя в безопасности. Он был полной противоположностью Дориана: безмолвный, надёжный, без тени манипуляции. Он был настоящим.

Лив оживала. Постепенно. Логично.

Однажды, когда Лив заканчивала работу над сложным реставрационным проектом, Виктор подошёл к ней. В его глазах читалась какая-то новая, необычная серьёзность.

— Лив, — начал он, и его голос был тихим, — мне пора возвращаться в Питер. Моя работа здесь почти закончена, мне нужно домой.

Сердце Лив ёкнуло. Она привыкла к его присутствию, к этой тихой гавани, которую он для неё создавал.

— Оу... — только и смогла выдавить она. — Я... мне будет не хватать твоих философских бесед о картинах.

— И мне будет не хватать твоей проницательности, — Виктор мягко улыбнулся. — И твоей... человечности.

Он помедлил, а затем, словно решаясь, протянул ей два конверта.

— Я был бы очень рад, если бы ты посетила мой город, Лив, — сказал он, его голос был чуть взволнован. — Просто... чтобы развеяться. Для экскурсии. Там так много красоты, так много историй, которые нужно увидеть и почувствовать. Тебе это сейчас необходимо.

Лив посмотрела на конверты, затем на него. Отказаться было легче всего. Встать, уйти, спрятаться в своей квартире.

— Нет, Виктор, — тихо произнесла она, отворачиваясь. — Я не... не готова. Я не могу.

— Это мой рейс, Лив, — он не отвёл руки. — Завтра. Я просто купил соседнее место. Но это всего лишь подарок, — Виктор мягко настаивал. — Символ. Чтобы ты знала, что есть мир за пределами этого города. И ты не обязана никуда лететь прямо сейчас. Ты можешь просто подумать. И если через месяц, полгода ты решишь, что готова — я вышлю новые билеты и новую бронь. Я всегда буду рад тебя видеть.

Лив неуверенно взяла конверты. Один был билетом на самолёт, вылетающий завтра утром, а другой — подтверждением брони в отеле. В Питере. Её пальцы обхватили бумагу, ощущая лёгкий шелест. Внутри неё что-то сжалось, что-то болезненное и одновременно манящее. Шанс. Шанс на побег, на перемену, на что-то новое. Но она была слишком измучена, чтобы принять его прямо сейчас.

Она спрятала билеты в карман, чувствуя их вес.

— Спасибо, Виктор, — сказала она, не поднимая на него глаз. — Я... подумаю.

Виктор лишь кивнул, не настаивая. Он знал, что на неё нельзя давить.

Лив почти сбежала из галереи. Она шла домой, чувствуя тяжесть в кармане и ещё большую тяжесть в душе. Дома она первым делом достала билет. Петербург. Невероятный, далёкий город. Она налила себе бокал вина, холодного, терпкого. Ей было грустно, очень грустно. Не от ухода Виктора, не от перспективы путешествия, а от осознания, что она всё ещё не свободна. Не свободна от прошлого, от боли, от призрака Дориана, который, казалось, преследовал её даже в самых обычных вещах.

Глава 30.

Лив сидела в своей пустой квартире, в руках – бокал с терпким вином. Красное, как кровь, оно напоминало ей о том мире, от которого она так стремилась убежать. Телефон лежал рядом, чёрный, безжизненный. Грусть, вязкая, пронзительная, обволакивала её. Это была не тоска по Дориану, не остатки разбитой привязанности, а острая боль по утраченной невинности, по прежней Лив, по простой, незамутнённой возможности просто жить.

Внезапно раздался тихий, но настойчивый стук в стекло. Лив вздрогнула так резко, что вино плеснуло на руку, оставляя липкую красную дорожку. Она подняла голову, затем медленно, с нарастающим ужасом и недоверием, повернулась к балкону. Там, за матовым стеклом, едва различимый в темноте, словно порождение самой ночи, стоял Дориан.

Его появление было таким же внезапным и беззвучным, как всегда — словно он материализовался из самой тьмы. Он выглядел безупречно, как будто только что сошёл с обложки модного журнала: тёмный костюм безупречно сидел на его стройной фигуре, волосы идеально уложены. Но при ближайшем рассмотрении Лив заметила в его глазах неуловимую усталость, лёгкое напряжение в уголках губ. Может быть, ей просто отчаянно хотелось это видеть, чтобы найти хоть какую-то трещину в его безупречности.