Чтение онлайн

— Мама, он брат мой!

Стыд за моё подозрение, за то, что я высказала своё недоверие Боре, и подспудная гордость за Даничку, принявшего Борю как брата, смешались в моей душе — «он брат мой.»

Кто же я?

А если спросить у Бори и Эли, как живётся вам с мачехой?…

Ранней весной сразу из-под снега подземное ветвистое корневище растения мать и мачехи выпускает наземные стебли, на которых распускаются маленькие жёлтые цветочки.

На нашем холме ещё снег, корни растений ждут тёплой погоды, и первыми по весне распускаются фиолетовые крокусы и красные тюльпаны.

«В чьём соцветии истина?»

Моя сестра Оля приехала к нам в гости из России, как только появилась возможность таких путешествий. Она приехала во время детских каникул. Всякий человек, приехавший из другой культуры, из другого мира, узнаёт и видит что-либо, чего другие не знают и не замечают по причине привыкания. Оля была учительницей, но с юмором и без настырности своих воззрений.

О своём первом входе на нашу американскую кухню и знакомстве с нашими детьми она мне рассказала, когда я вернулась с работы:

— Выспавшись после всех перелётов и временных перемен, я пошла на кухню выпить кофе. Вхожу — темно в глазах, целая кухня негров! Один шарит по холодильнику! Два лазают по полкам! Я онемела, а они мне по очереди: «Привэт!» по–русски. Я стою. Рот от удивления не могу открыть. Я ничего. И они ничего. Шарят и шарят. Тот, который лазал по холодильнику, взял пакет сока, и заглянул под стол. А шурующие по полкам рылись между тарелками и кружками, достали какие-то банки и стаканы. Самый такой лохматый, с космами, будто грива у деревенского нечёсанного коня, ополоснул стаканы под краном и, проходя мимо меня, улыбнулся: «Привэт!» И всё — в кухне никого нет. Несколько минут я стояла, не шевелясь. Потом появились Боря и Эля, и они вместе с неграми ушли. Это так у негров принято в чужом доме — по чужим холодильникам шуровать? Они голодные? Так всё съедят.

— В Америке открыть холодильник в другом доме — это как руки помыть: человек хочет попить и берёт, — сказала я сестре. — Мне тоже неприятно видеть, как детские гости шарят по холодильнику, я не так волнуюсь, что они что-либо съедят, а скорее мне стыдно за беспорядок в холодильнике. Что же касается негров, то это не негры, а чёрные — «африкэн— америкэн» и друзья наших детей.

Сестра посмеялась:

— Эти чернющие, причернющие, наичернейшие негры меня очень напугали! Целая кухня! И никого из твоих.

Я опять повторила Оле:

— Говорить слово «негр» нельзя, оно считается оскорбительным.

— Они понимают, что ли, по–русски? По–моему, слово «чёрный» ещё хуже, чем негр, как «чернь.»

— Может, и хуже, — ответила я, — но я боюсь раздразнить детей. Они мне запретили употреблять это слово, замечать цвет кожи и уж, тем более, болтать расистские замечания.

Сестра всё выслушала, посмеялась, рассказала пару смешных историй и спросила Даничку:

— А очень умные негры бывают?

Даничка на неё посмотрел презрительно и ничего не ответил.

Я вместо него ответила:

— Пушкин.

А моя подруга сказала:

— Армстронг, — и повторила моей сестре всё то, чему меня учили мои дети, а её воспитывали собственные.

На следующий день, когда я вернулась с работы, Оля мне рассказала:

— Сегодня Пушкин с Армстронгом не приходили в кухню, кажется, они вообще сегодня не заходили в дом. Даничка помог мне зажечь газ и отыскать продукты. Всё, что нашла и знала, я положила в борщ, и такой решительный борщ получился — с маслинами, каперсами, приправами всего, что только есть в мире. Я изощрялась, как могла, на второе приготовила голубцы в сметанном соусе. От еды шёл запах по всему дому. Ну, думаю, сейчас я порадую детей обедом, и позвала их поесть. Они по очереди заглянули в кастрюлю, чем их собираются кормить, и каждый из них скорчил такую мину при виде моего борща, будто я им предложила жареного крокодила. Боря обозвал мой роскошный борщ «капустой в воде», а голубцы «капустой в масле». Даничка сказал, что «русская еда жирная», — и я онемела от моего кулинарного непризнания. Даничка, правда, попробовал голубцы, сказав, что его в Израиле бабушка кормила чем-то подобным, а Боря и Эля даже не притронулись. Что они едят?

— Видишь набор коробок? — сказала я и показала полку со стоящими в ряд корешками.

— А я подумала, что это книги по кулинарии с такими разрисованными картинками, — удивлённо произнесла Оля.

— Это различные виды сухой каши, которую разбавляют тёплым молоком.

— И это они едят каждый день?

— Содержание их самое разнообразное, и чего туда только не напихивают! Помимо пшеницы, овса, риса, ячменя, там встречается всё: орехи, мёд, кусочки сухих папайя, изюм, листья ягод. В некоторых коробках по мере съедаемого можно отыскать и солдатиков, и куколок, и звёздных героев. В миске может разыграться целая битва. А какие обложки! Книг не надо читать — такая реклама по телевизору! Боря внимательно следит за модой на популярный в этом месяце «сирил», который заказывается, потом купленный выходит из моды, и появляется следующий. Некоторые приходятся по вкусу и остаются, не вытесняя предыдущих. Случается, что я отстаю моды и продолжаю покупать немодный, и набирается целая компания, располагающаяся на полках. У Ели и Данички есть свои любимцы, одним словом, каждый ест из своего пакета. Полная независимость от приготовления еды. И не бери в голову, что они не едят приготовленную тобою пищу.

Через несколько дней сестре пришлось увидеть ещё одну пищевую независимость и битву за негров.

У Данички был день рождения, а у Бори появилась чёрная подружка, которую я не пригласила.

— Мама, ты всех пригласила, а Джин нет, — говорит мне Даничка, — потому что она чёрная и ты, как все русские, — расистка! Как ты можешь! Мне за тебя стыдно!

— Я забыла.

— Не будь лаером!

Я чувствую, что теряю в его глазах… мне неприятно, крутится в голове «лаер, врун», и я в растерянности. Что же сказать?

— Даничка, я не расист, я — сноб. Я её не приглашаю из— за снобизма. Она не читает книг и нет у неё интересов к возвышенному. И она поэтому мне не нравится.

К моему удивлению, Даничка принял мои объяснения, битва за негров была прекращена, а с меня снято обвинение в расизме. Сестра, разинув рот, выслушала нашу беседу и сказала:

— Дети тебя держат в чёрном теле. Ты скоро почернеешь! У нас краснеют, а у вас чернеют.

— Подожди немного, и до тебя доберутся. Мы приезжаем из России злые, и любое проявление либерализма считаем коммунистическим направлением. Мы боимся потерять, что мы приобрели, кажется, мы владеем опытом, но наш опыт, — как объяснял мне Яша, — это опыт рабов. Негры тоже были рабами, но они освободились почти сто лет назад, а мы только на днях. Дети растут в другой атмосфере, и, чтобы они меня не презирали, приходится лавировать и подавлять в себе банальные инстинкты. Илюша, обращаясь к моей сознательной части мышления, говорит, чтоб я работала над собой, и для развития во мне чувства приличности дал прочитать книгу: «Свобода и рабство в Америке», в которой показывается, что если бы не было в Америке негров, то не было бы и свободы, потому как все были бы слишком одинаковые.

— Теоретически я понимаю, — отвечает сестра, — но чувствую пределы моего понимания, и вот то, что за пределами моего понимания — «запредельное» или, как говорят, «бессознательное», — подступает и… шебуршится.

— Давай накрывать на стол!

Ко дню рождения мы купили всяческой американской закуски, и сестра с изумлением смотрела на приготовления к празднику, на «чипсы с дипами», «хотдоги» для грила, большой торт серобуромалиновой раскраски, бумажные тарелки и полиэтиленовые стаканчики — всё, как просил Даничка. Ничего мы с Олей для них специального не готовили. Дети развесили вдоль деревьев, растущих около дома, туалетную бумагу и воздушные шарики. Накрыли столы во дворе.

Начали приходить Даничкины гости.

Олю поразила одежда мальчиков, не говоря уже о девочках.

— Это так все приходят на праздник!? — удивилась она. — Я думала, что в Америке все одеваются красиво и прилично. А тут, оказывается, напяливают на себя всё самое страшное.

— Это только кажется, что всё такое страшное, на самом деле все эти лохмотья довольно дорогие, и самая страшная мешковина — самая престижная. Щёгольской одеждой считается списанное военное одеяние.

— Я им в другой раз престижных холщовых мешков с военных складов привезу, пусть разделывают. Я видела вчера, как Боря с Элей безжалостно кромсали вдоль и поперёк новые голубые джинсы. Изрезали ножницами джинсы сикось— накось, и этого мало, они кинули их в хлорку. Не в них ли они вырядились!? А ты им покупаешь хоть какую-то одежду?