Чтение онлайн

– Семнадцать, – соврала я, не моргнув глазом.

– Хм. И в столь юном возрасте вы постигли науку врачевания? – недоверчиво спросил Мариус. – Позвольте узнать, где вы научились сему непростому мастерству – принимать роды и вправлять кости? И даже заживлять раны, как я слышал.

– У себя на родине, в Московии, господин канцелярист.

Я поведала ему вымышленную историю, будто бы у нас в роду все лекари, и меня, мол, с отрочества знакомили с азами врачевания. Мариус кивал, поддакивал. Он, похоже, поверил.

– Достойно похвалы стремление юноши овладеть навыками целителя, – похвалил Мариус. – Что ж, я, пожалуй, дам вам рекомендательное письмо. В обмен на услугу.

Так я и знала: денег потребует. Интересно, сколько он запросит?

– Моя супруга вот-вот должна родить, – продолжил господин чиновник.

Ах, вот в чём дело! Ну, это можно.

Спустя восемь дней супруга канцеляриста благополучно разродилась. У господина Мариуса прибавилось в семье, а я получила заверенный по всем правилам документ.

Впрочем, карьеру артиста я пока оставлять не собиралась, тем более Зуко решил попробовать меня в новой роли, и обещал прибавку жалования после Рождества. Он решил разыгрывать во время представлений небольшие сценки – что-то вроде клоунских реприз. Материалом послужили любимые в народе анекдоты, фацеции, как их здесь называли.

К моему изумлению, большинство «озорных историй» сильно отдавало «юмором ниже пояса», не отличаясь в этом отношении от привычных нам, людям будущего. Причём рассказывали их не стесняясь присутствием ни молоденьких девушек, ни почтенных матрон. То есть, так же, как и у нас, в двадцать первом веке.

«Поздно ночью из трактира вышел подвыпивший человек, и остановился у стены, дабы справить малую нужду. Лил дождь, и из водосточной трубы текла вода. Пьяница так и простоял всю ночь, думая, что это льётся его моча».

Слушая немудрёный анекдот, рассказанный и показанный «в лицах» Зуко, я представила себе мужика, проторчавшего всю ночь у стены с расстёгнутыми штанами, и от души расхохоталась. Хозяин не стал трогать штанов и доставать, но мастерски изобразил незадачливого выпивоху – Хазанов не смог бы лучше.

К Рождеству мы разучили и подготовили две сценки, и в обеих мне достались роли… женщин! Вот такой получился «двойной перевёртыш».

В первой репризе Зуко играл священника, к которому на исповедь явились три прихожанки. Облачённый в сутану Хозяин сидел, важно надувая щеки и перебирая чётки. Появлялся Станко в наряде простолюдинки и начинал исповедоваться: «Отец мой, согрешила я. Намедни вложила чужой меч в свои ножны». «Аббат», пожимал плечами и поворачивался к публике: «Глупые бабы – каждый пустяк считают грехом, – и прихожанке, – иди с миром, дочь моя, я отпускаю тебе этот грех». Входил Себастьян, изображающий простушку-крестьянку, которая, очевидно по совету подруг, повторяла слова первой прихожанки с небольшим дополнением: «Я вложила два меча, отец мой». «Священник» и её отпустил с миром. Наступала моя очередь каяться в том, что «в свои ножны вложила я три чужих меча». «Ничего не понимаю, какие ножны, какие мечи?!». Опустив глаза долу, объяснила: «С тремя мужчинами согрешила я, отец мой». «Что?! – изображая гнев, орал Зуко, и бросался догонять прихожанок, получивших отпущение грехов. – Стойте, негодницы! Вы не прощены, ибо меч и фаллос надлежит вкладывать в разные «ножны»!».

Последние слова «священника» тонули в гомерическом хохоте зрителей.

Ничего удивительного в том, что все женские роли достались мужчинам, не было: тут это обычная практика.

Вторая реприза показалось знакомой: когда-то я слышала похожий анекдот, как видно, переживший столетия.

На этот раз Зуко изображал игуменью женского монастыря, а я и Станко – монахинь-послушниц.

«Матушка! – говорил Станко, обращаясь к «игуменье». – Я согрешила – держала в руке фаллос мужчины». «Ладно, дитя моё, пойди и омой руки в святом источнике». Пауза. Затем влетала я, так же наряженная монашкой, и возбуждённо кричала: «Матушка! Что там такое?! Послушницы собрались у святого источника, и в нём руки моют, а одна рот полощет!».

Легкие смешки, – шутка не сразу доходила до зрителей, – сменялись жеребячьим ржанием.

Сценки имели оглушительный успех.

А я получала теперь по грошу за каждое выступление.

В «добром городе Гданьске», где мирно уживались представители самых разных конфессий и народов, подобные вольности в изображении «христианских добродетелей», как видно, не осуждались властями предержащими, и даже со стороны клерикалов не вызывали нареканий. Нам, во всяком случае, «солёные шуточки» сходили с рук.

Погода на Рождество, как по заказу: снег, лёгкий морозец. Меня это не очень радовало. Пришлось срочно утеплять свой «вигвам». Барбара, постоянная советчица, надоумила купить войлок и сделать из него «шалаш в шалаше» – типа казахской юрты. Получилось неплохо: теперь тепла простой восковой свечки хватало на обогрев жилища. Плохо, что свечи дорогие – полтора гроша дюжина.

Здешний люд праздновал Рождество с размахом. Повсюду костры жгли, народ толпился – пиво и «выборова» рекой. Ряженые ходили, дудели, колотили в бубны, пели и плясали, водили на цепи медведя. Шум и гам стоял такой, что и не захочешь, а ударишься в гульбу. А нам, призванным веселить народ, не до гулянки: время «делать деньги». До самого Крещения мы давали по два, а то и по три представления в день. И каждый раз «с аншлагом». Ни снег, ни мороз не пугали праздных гуляк и честных тружеников, выкраивающих «час на потеху». Даже важные господа удостаивали нас вниманием: приезжали в санях, целыми семьями, разодетые в дорогие меха. Хохотали над сценками так же заразительно, как и простолюдины.

Цирковые номера мы работали по-прежнему. Станко ходил по канату, Себастьян жонглировал, хоть и был постоянно пьян, навёрстывая упущенное за время поста. Лоло тоже выступала. Зуко наряжал обезьяну в меховые штаны и куртку, берег от мороза. Она у него за члена семьи – «пятый ребёнок». Всех своих чад, за исключением новорождённой девочки, Хозяин приучал, мало-помалу, к цирковым трюкам. «Скоро научитесь на хлеб себе зарабатывать», – говорил он будущим артистам с любовью. Чадолюбив был, и щедр на похвалу, но и взыскивал строго. Впрочем, наказывал провинившихся не сильно, а если и порол иногда, то потому, что «так положено». Порка здесь признавалась единственным методом воспитания.

Хлеб за брюхом не ходит, и нам, чтобы прокормиться, приходилось вкалывать будь здоров. Зуко постоянно измышлял новые репризы, дабы не наскучить зрителям. Решив не ограничиваться фацециями, он придумал разыграть в лицах озорной стишок из тех, что сочиняли, распевали или декламировали бродячие студенты-ваганты. Мне пока не довелось увидеть вживую этих бардов, но много о них наслышана. Талантливые поэты, насмешники и острословы, все как один бражники и жуиры, они и не мечтали, должно быть, что их сочинения войдут в золотой фонд всемирной литературы.

Зуко выбрал популярную песенку «Я скромной девушкой была», в которой строки на немецком чередуются со строками на латыни. Мне досталась роль «скромной девушки», простушки, соблазнённой молодым повесой – его играл Станко.

Я было испугалась, уяснив смысл фривольной песни, которую мы с негодником-мальчишкой должны обыграть: чего доброго, заставят участвовать в эротической сцене!

Но Зуко и не помышлял о столь грубом нарушении приличий. По его замыслу мы со Станко должны всего лишь станцевать мазурку. При этом мне поручалось ещё и петь.