Чтение онлайн

Ракушками и дождем.

И присутствием другого человека, лишь одного еще.

Голод. Медленно тлеет во времени как огонь на мокрых дровах. Худоба до кости, до ходячих костей, потом кто-то умирает, затем другой. Или были атакованы проплывающими островитянами возможно скорее всего.

Чего не хватало более всего? Пузырящихся неясными лицами собраний, славы, вечеринок, хлопушки фотоаппаратов? Влюбленных, веселья, шампанского? Уединения известной личности, погруженности в схемы и графики с одиночной лампой на широком столе благопристойного отеля? Обслуживания, подачи кофе на рассвете? Компании одного друга, подруги, двух? Выбор: Все это или совсем ничего? Немного или совсем ничего? Сейчас, не сейчас, может быть попозже?

У меня сейчас нет ничего такого. Такого выбора. И все же. Я не хочу чтобы закончилось топливо и пришлось садиться в высокой траве западной долины Ганнисона и умереть пытаясь пройти с Джаспером триста миль до дома. Дом. Какой уж есть. Почти нечего терять. Ничего иногда становится чем-то.

Джаспер зарычал. Я дремал в своих мечтах.

Низким тоном, зло, по-настоящему.

Я задержал свое дыхание, прислушался. Медленно привстал. Он почти глухой, но нос у него хороший.

Могли быть койоты. Или волки. Горные волки за последние два года: спускаются иногда с гор мелкими стаями. Нарастает давление нарастающей ре-популяции. Потому что раньше их тут было много, и сейчас вновь.

Джаспер теперь зарычал в темноту и я сел в одеялах с громко стучащим сердцем. Я прошептал Останься и пополз к верху бермы.

Джаспер знает. Он знает когда чувствует херню.

Он сидел на полусогнутых и приглушенно рычал и смотрел на меня очень озабоченным взглядом и со скрытой выдержкой охотника довольного собой. Он был взбудоражен. И я. Такого не случалось долгое время, может полгода, и я почувствовал себя немного несобранным, немного неповоротливым. Пару лет тому назад я был бы уже на вершине бермы и прочесывал прибором ночного видения с винтовкой в левой руке. А сейчас мне пришлось вытянуть ружье из холодного мокрого брезента из-под сумки. Там же лежали очки ночного видения в старом шерстяном носке. По крайней мере я все еще брал их с собой когда уходил спать. Я приставил очки к бровям и завел ремень от них себе на затылок и медленно, тихо опустил их на глаза и притянул к себе винтовку за ремень. Медленно полез на берму, очень осторожно.

Джаспер оставался внизу. Послушный приказу не бежать за запахом в темноту. Или возможно какой-то звук, какой-то звук на определенной частоте пробился сквозь его глухоту. Я медленно лез по склону бермы. Искренне желая чтобы были койоты, да хоть волки. Совсем не в настроении убивать, никакого настроя. Не сам, не с помощью Бангли.

Наверху я положил винтовку на гладкую поверхность и прижался как можно плотнее к холодному грунту и пополз извиваясь вперед пока не разгляделись мои глаза.

В свете верандной лампочки я увидел их. Один два тричетырепять... попадал в раздватричетырепять голубейзапростотак... Пять взрослых за исключением может быть одного поменьше похоже помоложе.

Эх.

Огромными усилиями в первое лето мы подняли рычагом и завалили на бок мусоросборочный контейнер в ста футах к югу от дома. Он лежал на боку с верхом, черная крышка откинута. Склон у ручья был отвесный и глубокий. Вода обтекала аэропорт кругом. Отличный ров. Единственным местом для брода была тропа ведущая к дому, единственному освещенному. Они собирались у мусорного контейнера, к югу в тени от лампочки, укрытые от здания, и где они - кто-угодно да только не профессионалы - представляли себе таится и угроза и вознаграждение.

Рыбка в бочке. Такая вот неуклюжая метафора для неуклюжих скоро-станут-мертвецами.

Я убиваю оленей. У меня нет проблем с убийством оленей. Снять шкуру, разделать, съесть.

Сердце стучит будто слепец остукивает ребра в поисках выхода. Я нащупал свой ремень и нажал на боковую часть переговорного устройства, три раза большим пальцем включая микрофон. Еще три раза еще три раза. Затем начал считать. Прежде чем я дойду в счете до двухсот Бангли появляется позади меня с двумя винтовками: М4 и снайперская AR-10.308 калибра. Считал про себя и поднял ружье и положил его на один из мешков с песком и прижал приклад к правому плечу и вздохнул. Девяносто футов. Мы вымеряли все там до дюймов.

Стотридцатьодин стотридцатьдва

Они крались на полусогнутых и переговаривались между собой, шептали, я не мог их расслышать. Легкий прохладный ветер дул мне позади в шею, с запада от меня к ним. Унося звуки. Очень медленно я снял предохранитель, раздался щелчок, поморщился, показался громким, перевел рычажок на стрельбу очередями.

Стосемьдесятдевять стовосемьдесят

Они были совсем нетренированными. Они крались вместе как одна большая цель с такого расстояния один человек заполнял весь прицел, даже больше того. Они были фермерами продавцами страховок механиками. Скорее всего. Неуклюжая кучка. Да только. Когда я отдалил прицел, слегка пошевелил плечом, и вновь окинул их взглядом и у них было оружие, у каждого. Когда я рассматривал их, изображение прыгало от стучащего сердца. Сейчас они были убийцами. Я говорю о нашем сейчас в нашем нынешнем месте ***** материи истории. Кто станет спорить скольких и с какой жестокостью. Сейчас они были собраны в форму заряженного оружия. На того кто точно знал какие остатки семьи смогли выжить в том доме с лампочкой. И.

Жестокость происходящего неприятно удивила меня: они каким-то образом были связаны с этим домом, с той семьей, я и они, что любой из нас мог бы оказаться в такой ситуации. Не думай ни *****, Хиг. Из-за тебя мы погибнем так рычал на меня Бангли.

Дванольпять дванольшесть. Бангли нет. Какого *****. Не было такого никогда чтобы он не появился до двухсот, обычно раньше.

Я приподнял очки и повернул голову налево. Нет тени. Нет фигуры, Бангли не приближается. *****. Глаз опять на прицел. Кисть к спусковому крючку дрожит. Начала дрожать.

Они переговаривались между собой. Я снял рычаг удерживающий прицел дрожащей левой ладонью и высвободил прицел с рельсов. Отодвинул в сторону с линии мушки. Моим глазам открылся вид на все поле целиком.

Еще будучи подростком, убивать было моим самым нелюбимым занятием. Мне нравилось ходить на охоту с Дядей Питом. Он был человеком писем и поступков в духе Эрнеста Хемингуэя и Джэка Лондона, за исключением одного он преподавал бальные танцы. На судоходных круизах. Он и Тетя Луиса занимались этим около двадцати лет и потом она умерла, и мой обычно жизнерадостный и разговорчивый дядя стал молчаливым, более серъезным. Хотя все еще подвижным. Он не был примером ни в поступках ни в письмах, но я боготворил его долгое время, дольше чем было нужно и пошел с ним на первую оленью охоту когда мне было двенадцать лет.

У меня получалось. В смысле я быстро понял местность и среду обитания словно был рожден в племени Оленьих Людей, и я был тихим и осторожным с направлением ветра и с ветками скользящими по моему рюкзаку, и когда шел по воде, и я был мастером выслеживания и добрым помощником на стоянках и вылетал из спального мешка в утренний пятичасовой мороз гор середины ноября. Мне все это очень нравилось, и казалось у меня не будет никаких проблем с тем чтобы уложить олениху с первого взгляда, но когда она застыла у каменного оползня когда я выстрелил, упала вперед и кувыркнулась вокруг шеи, и ее глаза высветились на меня и она засучила своими бесполезными копытами боком по камням и потом я вновь выстрелил ей в голову от паники, и жизнь покинула ее глаза и ее ноги, и затем от того как я снял с нее шкуру кровь пролилась на замерзшую землю и смешалась в розовый цвет с теплым молоком из ее кормящих сосков...

Не понравилось. Делал это каждый год много лет и нравилось все остальное особенно оленятина в морозильнике, но только не само убийство. Даже насекомого.

Двадвадцатьтри двадвадцатьчетыре

Бангли нет. Один раз я попробовал затеять переговоры. Тогда я был ближе всего к смерти.

Старые законы не работают Хиг. Ушли с дятлами. Ушли с ледниками и с правительством. Сейчас новый мир. Новый мир новые законы. Никогда не вступай в переговоры.