Чтение онлайн

Приведён ещё один пример, в котором, как в испытаниях 14 сентября 1954, выявляется на клеточном уровне один и тот же внутренний код. Он определяет квазисуществование, каковое длится, со своими особенностями, ряд веков. Действительность сегодня педантично подтверждает щемяще-неотразимую вещь Василия Гроссмана «Все течет» — с её словами о душе-рабыне. Как душа эта проста в своей страсти выматывать душу у того, кто не согласен покорчиться на службе отчизне!.. И разве же она, душа простеца, не должна петь от гордости свершаемого подвига, коли телу доведётся принимать дозу облучения после взрыва родной атомной бомбы?.. То-то разливалось волнение, когда услышали, что распад СССР был «величайшей геополитической катастрофой XX века» и «настоящей драмой для российского народа». Ну как не любить Путина, который не только поднялся до пафоса этих фраз, но и печётся о том, чтобы его государство не проигрывало в сравнении с прежней империей, единственной страной, испытавшей ядерное оружие на собственном народе. Жители злосчастных домов в Москве и Волгодонске, свои же налогоплательщики, погибли, правда, не от атомного взрыва — но было-то это в самом начале. Попозднее, после многого, что долго перечислять, вписалось в историю проделанное в Театральном центре на Дубровке. Захват заложников, невозможный без участия компетентных органов, был весьма нужен верхушке, чтобы стать в глазах простецов «продолжением терактов осени 1999» — приводя к несложному: «Всё — чеченских рук дело!» Путин санкционировал операцию по так называемому «освобождению заложников», и 26 октября 2002 на них испытали отравляющий газ. Среди насмерть отравленных им — двенадцати-, тринадцатилетние дети. Вероятно, названное число умерших от газа 126 — ниже действительного. Многих удалось бы спасти, узнай врачи секрет газа. Путин мог распорядиться… Но была сохранена военная тайна — ради мощи державы (или для своих надобностей вроде той, когда применили полоний).

Как бы там ни было, Путина не оставляет равнодушным безвременная смерть человека. Вспомним недавние события в Эстонии, перенос «Бронзового солдата» с площади Таллинна на кладбище. Россияне приехали отстаивать памятник, но увлеклись грабежом магазинов, при этом один из молодых людей получил ножевое ранение и скончался. 18 мая 2007 на саммите в Самаре Путин обвинил в убийстве эстонские власти: «Это не убийство по неосторожности. Это сознательное убийство. Человека оставили без помощи истекать кровью, и он умер». Кем сказано! И сколько всего за этим!.. Боль (неуж нет?) оттого, что подводная лодка «Курск» — «утонула». Боль оттого, что не привелось спасти отравленных газом на Дубровке… боль, конечно же, за Беслан и за другое-другое-другое.

Воистину уменьшительное Смердячок должно быть произносимо с придыханием. Можно вообразить, до чего же массе простецов горько, что не на что купить его шоколадное воплощение — дабы не лизать его, а орошать слезами умиления.

Здесь никак не помешает глубокое раздумье. А оно требует сопоставления с литературой. Подходяще произведение Александра Грина. Нет-нет — не «Бегущая по волнам» и не «Алые паруса». У него есть вещи совершенно иного плана. Русский писатель Грин (уроженец Вятской губернии Александр Степанович Гриневский) написал рассказ «Малинник Якобсона» (Впервые напечатан в 1910 году, в журнале). Мы видим русского бездомного Геннадия, который оказался на западе империи, в краю эстонцев. Напомню: среди россиян, грабивших магазины и задержанных эстонской полицией, тоже были люди без определённых занятий и места жительства.

Итак, о Геннадии. Он хотел есть. «Рабочие, эстонцы и латыши, шли мимо него под руку с чисто одетыми женщинами (…) Чужой город вызывал в нем легкую, тревожную злобу чистотой и уютностью старинных маленьких улиц». Человек остановился перед домом, на крыльце которого сидел хозяин, чьё лицо, «изъеденное ветром и жизнью, пестрело множеством крепких, добродушных морщин». Портрет не обманывал — Геннадию, попросившему хлеба, дали его. Отойдя в переулок и съев хлеб, человек выразил благодарность:

«— Чухна рыжая, — сосредоточенно выругался он».

Перед ним был забор, в который с другой стороны били солнечные лучи — щели пылали, словно там, в оберегаемом небольшом пространстве, светилось своё, маленькое домашнее солнце (великолепная деталь Грина. — И.Г.) «Угрюмое любопытство бездельника» — штрих! — подтолкнуло Геннадия, не без труда ему удалось заглянуть за высокий забор. Он увидел принадлежащий эстонцу, который дал ему хлеб, крошечный взлелеянный малинник. Человека взволновало. «Древний огонь земли вспыхнул в нем, переходя в глухой зуд мучительной зависти. Бесконечные… поля, тощие и бессильные, как лошади голодной деревни, — выступили перед ним… Соломенные скелеты крыш, чахлые огороды, злобная печаль праздников…» Он кинулся в сладострастном исступлении уничтожать малинник. Убежать не успел. Хозяин поймал Геннадия, и тот в первую секунду ужаснулся, что его сейчас убьют. Эстонец, видя гибель десятилетних трудов, потерянно спрашивал: зачем он «ломал»?

Пришельца вышвырнули в переулок. Чувства, пережитые героем в продолжение рассказа, помогают представить настроение, в каком прибыли в Таллинн люди реальные. Они приехали в роли посланцев всё ещё немалой империи, которая искони, в миновавшую эпоху, расширялась, нигде не созидая долговечных домашних солнц. Истощалась превосходная почва, глубокие прозрачные озёра становились грязными вонючими лужами, и народ переселялся в новые присоединённые края, где «обильною жатвой награждается ленивый и невежественный труд пахаря». Там, где земля оказалась невероятно богатой и, вопреки и революции и коллективизации, сохраняла плодородие, над нею и её жителями, по приказу родной власти, взорвали атомную бомбу.

Похожее — впереди. Нет, на населении не испытают новое оружие, верхушка не выбросит на это деньги. Аварии, теракты, как бы устраиваемые внутренним и внешним врагом, заварушки у границ в ближнем Зарубежье — вот что будет преподноситься, чтобы масса простецов льнула и льнула к власти…

Всегда были люди другой России. Когда-то, в семнадцатом-восемнадцатом годах, они шли воевать за Учредительное собрание, они умирали в попытке дать жизнь началу народовластия. Их именами не назвали улиц. Улицы — для согласных!

Несогласным будет тем труднее в смрадце державности, чем слаще на запах и вкус станет Смердячок. Есть те, кто до сего дня верит и пишет, будто он уйдёт, как обещал столько раз. Можно прочесть: продлить время правления предлагал он не для себя, ведь это нанесло бы непоправимый урон имиджу России и его собственному.

Он напукает на один имидж, да так, что другой станет только славнее: имидж бессрочного Смердячка.

Очерк опубликован в Интернете 14 июня 2007:

http://www.zaprava.ru/hronica/Smerdjachok3.pdf www.chechenpress.info/events/2007/06/14/01.shtml

Напечатан в журнале «Литературный европеец», N116/ 2007,Frankfurt/Main,ISSN 1437-045-X.

Мне написали, и я привожу написанное, опустив имя, которое автор письма упоминает. Всё остальное — без изменений.

«Добрый день, Игорь! Последняя Ваша публикация в „Литературном европейце“ за 112, вызывает мягко говоря недоумение. Скажите Игорь, это действительно Ваше убеждение, или это желание поддержать общее направление журнала? Понимаю …: пишет он и учит всех не от большого ума, но Вам то это зачем? Вы известный писатель и не лучше ли заниматься своим ремеслом, тем более что у Вас это так хорошо получается. Пока читал Вашего „Смердякова“ хотелось задать Вам десятка два вопросов, но так как убежден: в спорах не рождается истина, передумал. И задам, если позволите, один: скажите Игорь я никак не могу понять, какое всем дело до того, что происходит в России? И почему все так обслюнявились любовью к „фатерланду“? Или Вы считаете, что здесь все замечательно? Не думаю, что Вы так слепы и не видаете, не ощущаете на себе и своих близких политических процессов, особенно связанных с переселенцами. Любить, как равно и ненавидеть Россию, легче издалека, только ей наша с Вами любовь и ненависть — до фонаря, до лампочки. А вот то, что происходит здесь с теми, на кого и рассчитана русскоязычная пресса, так до сегодняшнего дня и не отражена в литературе своей действительности. Это ли не тема для Вашего таланта? Извините, что напоминаю Вам банальности, но задача писателя: описывать жизнь, а не пытаться влиять на нее посредством печатных политических самоанализов и прогнозов. Успехов Вам творческих и всех благ земных! С Уважением, С. Миллер»

Читаешь это письмо, думая: в который раз снова о том же? Правда, по большей части, вопросы мне задавали не письменно, а устно (причём, главным образом, по телефону анонимно), и не говорили: «какое всем дело…» Обращались чуть иначе: «Какое вам дело до того, что происходит в России?» Я отдаю должное любезности автора письма и перехожу на обращение к нему (к Вам) лично, отвечая и всем тем, у кого имеется ко мне названный вопрос.

Извините за напоминание о банальности: мы живём в эпоху Интернета. Я сотрудничаю с международными организациями, которые выступают в защиту страдающих от власти, где бы власть ни творила преступления. Под документами, её обличающими, стоит и моя подпись. Таким образом, мне есть дело и до того, что происходит в Венесуэле при Уго Чавесе. Тут место для дискуссии о чувстве солидарности, о том, как и почему оно побуждает объединяться людей разных национальностей и цвета кожи… Заключим это в скобки и продолжим о России, к которой у меня особенное внимание. По каким причинам?

Так вышло, что я родился российским немцем в Оренбургской области РСФСР. Родители, воспитывая меня, считали первостепенно важным вопрос о смысле жизни. Меня учили задумываться: зачем мне дана жизнь? Узнавая, от кого я веду род, в какой среде, в каком государстве жили мои предки, я думал об окружавшем меня и о фразе «нас выселили…» То, как понимали окружающее родители, не совпадало с тем, что я слышал в школе и по радио, видел в кино. Надо было уметь держать язык за зубами. Между тем требовали раздумий новые и новые вопросы. К примеру, почему на моей «малой родине», в густонаселённой Оренбургской области, взорвали атомную бомбу (14 сентября 1954), испытав её на животных, солдатах и местных жителях, включая детей?..